Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

не понял, кто вызвал "скорую помощь", он только выл, стоя на коленях. Я позвонил прямо к нам в Святого Себастьяна. Сам не понимаю, как смог набрать номер, так тряслись руки. Благодарение богу, в диспетчерской меня никто не знает…

Мэгги молчала. Молчала, стискивая зубы и зная, что если не сдержится, то запустит во врача термосом, разразится слезами пополам с трущобным матом, будет орать, сотрясая эти древние горы эхом визгливой бабьей истерики, где-то на самом дне затопленной злостью души все равно понимая и отчаянно жалея этого несуразного Персиваля, все же нашедшего свой Священный Грааль и так нелепо им распорядившегося.

Глубоко, почти до кашля вобрав ледяной горный воздух, она уже собиралась сказать что-то подходящее, сдержанное и достойное, когда тишину разорвал пистолетный выстрел.

– О боже, что это… – пролепетала Мэг, подавившись подготовленными словами, а Клоди растерянно огляделся и тут же вскинул на Мэгги разом потемневшие глаза:

– Это Шарп. Он повез Гордона к Мосту.

– Зачем? – также бессмысленно чирикнула Мэгги.

– Понятия не имею, – пробормотал врач, вдруг бросаясь бегом назад по тропе.

Он несся с невероятной скоростью, перемахивал через булыжники, продирался сквозь кустарник, и Мэгги, бегущая следом, подобрав полы плаща, лишь пыталась не отставать. А Невидимка стремглав мчался вперед с прытью человека, знающего на своем пути каждый камень. Извилистая горная тропа, несомненно бывшая прежде дорогой овечьих стад, петляла меж скал, топорщилась сосновыми корнями, россыпью щебня скользила под ногами, а психиатр все бежал и бежал, хрипло дыша и размахивая руками, будто неловкий канатоходец.

Мэг не знала, сколько времени занял этот неистовый бег. Сбилась со счета секунд, таким же битым щебнем сыплющихся из-под ног, потерялась в остервенелом сердечном бое и хлопанье плаща за спиной. И ей уже казалось, что легкие готовы лопнуть, как распоротая волынка, когда мчащийся вверх по тропе Клоди вдруг остановился, будто врезавшись в громоздящийся впереди утес. Раскинул руки, удерживая по инерции ткнувшуюся ему в спину девушку и обернулся:

– Сестра, останьтесь здесь. Ни слова, ни звука, и не вздумайте спорить, мне не до свар. Стойте здесь, и боже вас упаси высунуть хоть кончик носа, – прошелестел он задыхающимся шепотом, – я один раз уже все испортил, я не могу снова этого допустить.

Мэг тоже было не до свар, уж поверьте. Сердце кувалдой молотило в грудь, шум крови в висках оглушал, лицо полыхало так, что пот, казалось, шипел на щеках. Она лишь судорожно кивнула в ответ, глядя, как Клоди на нетвердых от усталости ногах выходит из-за утеса, скрываясь с глаз. Потом шагнула вперед, приникая горячим лбом к упоительно-холодному замшелому камню и слыша все то же ритмичное "бум-бум-бум" еще не угомонившегося сердца.

Она едва не пропустила это… Едва не потеряла в гуле своего дыхания и рокоте пульса отголосок чьего-то голоса, рявкнувшего по-гэльски: "Выбирай!". Эхо разбрызгало голос в стороны, и Мэгги застыла, пытаясь унять шум в ушах. Клоди велел ей не высовываться… Но она и не будет… Она только посмотрит одним глазком вон оттуда, где нависающие ветви сумаха скрывают излом утеса. Ведь так же можно умереть от страха, стоя здесь и не зная, что творится там, в двух шагах…

Дрожа всем телом, она сделал два шага вбок и, распластавшись по камню, осторожно выглянула из укрытия, тут же до крови прикусывая язык и глуша заколотившийся в горле вопль.

Она не видела, где сейчас был Клоди. Перед ней расстилалось широкое плоскогорье, покрытое клочьями прошлогодней травы, будто неряшливой полуседой щетиной. В неярком свете пасмурного дня был виден зияющий обрыв и навесной мост, ветхий, будто списанная декорация из "Индианы Джонса". Он уходил куда-то вперед, в зыбкое марево тумана, плотнее густившегося над пропастью. А там, в невероятной, казалось, дали, угадывались очертания башен и треугольного излома крыши, будто кто-то в несколько штрихов набросал средневековый замок дурно отточенным карандашом.

Но Мэгги едва взглянула на эту почти сюрреалистически-грандиозную панораму. Она неотрывно смотрела в спину человека, стоявшего всего в паре десятков футов от нее. Высокий и худощавый, он был облачен в элегантный черный костюм, вышедший из моды лет тридцать назад. Густо просоленные сединой волосы ниспадали на воротник, в покойно опущенной правой руке отливал вороным блеском пистолет. У ног неподвижной кляксой лежала убитая ворона. А еще дальше, у самого края пропасти, почти касаясь спиной опоры моста, стоял Гордон…

Мэгги и прежде знала, что искалеченный парень в больничной рубашке – это лишь осколок, по ошибке вылетевший в чужой мир. И непонятно было, в каком же мире он свой. А вот теперь поняла – она впервые видит его настоящим. И эта одежда, которую она словно бы целую вечность назад расстилала на одноразовой простыне – вовсе не маскарадный наряд. Это и есть его собственное, единственно правильное облачение.

Изношенная камиза со шнуровкой на груди, и коричневая домотканая куртка, стянутая поясом, и грубые штаны ниже колен, обнажающие голени, на одной из которых еще свежи были следы хирургических швов. Ветер трепал отросшие каштановые волосы, правая рука сжимала рукоять трости. Лэрд этой неласковой земли, сквайр этого древнего поместья, псих со следами капельниц и едва сросшимися костями, пришелец из путаницы времен, ничего не знающий о дешевом сахаре двадцать первого века.

Мэгги ощутила, как сердце, только что тяжело молотившее в ребра, вдруг мелко затрепыхалось в горле, и пальцы до рези впились в выеденный временем бок утеса. А пастор что-то говорил, то и дело хлопая пистолетом по бедру, и голос его с трудом долетал до Мэг, пробиваясь сквозь шум крови в ушах, как из-за плотного занавеса:

–…Он переполнен дорогими вещами и дешевыми людьми. Смертоносными игрушками, годными для самых глупых рук, и такими же смертоносными соблазнами, доступными для самых жалких умов. Люди там безлики и безымянны, как вороны. Достаточно кому-то дорваться до самого ничтожного куска силы – вот как эта чертова железка – и он чувствует себя вправе распоряжаться чужими судьбами!

Он тоже говорил на лоскутном языке тех первых дней, когда Мэгги лишь пыталась найти ключ к своему странному пациенту. И это тоже не звучало ни странно, ни наиграно, будто никак иначе здесь говорить и не было принято.

Гордон же медленно покачал головой:

– Дядя, хватит. Черт с ним, с этим сумасшедшим миром. Я безумно устал от него. Я просто хочу домой. Идем уже, скоро начнет темнеть.

Но пастор не шелохнулся:

– Дон, брось притворство. Если ты ушел сам – скажи мне, и я прощу тебя, клянусь. Если тебе помогли уйти – скажи мне, кто