Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

– Эти вилки мои любимые, мой прапрадед выиграл их в кости. Но дело не в дешевом пижонстве. Человеческое достоинство стоит выше перловки и бараньих костей, сестра. Мы нередко голодаем и не слишком разнообразно одеваемся, но даже горсть тушеной репы, съеденная с хорошей посуды – это уже трапеза, а самая ветхая камиза остается одеждой, а не рубищем, пока она чиста.

– Вы говорите, как моя бабушка, – пробормотала Мэгги, доедая суп, и пастор усмехнулся с неподобающим сану озорством.

Странно, но они были рады ей. Мэг до сих пор не могла понять, почему ей, пришелице из чужого и враждебного мира, вторгшейся в эту теснейшую из отшельнических общин, здесь так искренне и неподдельно рады. Ей подкладывали жалкой еды, подливали разбавленный виски, а она думала о плитке шоколада, оставшейся в машине доктора Клоди. Ее бы сейчас – да детворе. Они же отродясь шоколада не пробовали…

Нет, она не сумела запомнить всех имен. Но там, в трапезной старинного поместья, освещенной лишь очагом и шестью факелами, среди сорока с лишним таких же психов, как ее Сквайр, за нищенским ужином ей было по-настоящему уютно.

Они все носили фамилию Шарп. Все до единого. Самому старшему (он представился папашей Эрмсом) было под семьдесят, младший же из детей появился на свет в конце зимы. Там и сям мелькали золотисто-зеленые шарповские глаза, но и без этой характерной черты все они были неуловимо схожи. Отчаянно худые, с изнуренными весной и болезнью лицами, железно-прямыми спинами и мозолями на сильных руках. Траурные повязки на рукавах, чепцы с черной тесьмой, бестрепетные взгляды. Люди-бойцы, люди-кремни, люди-семья.

А всего невероятней, всего нелепей было другое: эти люди действительно жили на пятьсот лет позади мира. Они не отрицали прогресса, как квакеры, не играли в старину, как реконструкторы. Они потерялись во тьме столетий, не замечая этого, живя в своем веке и по своим законам, ничему не удивляясь и не ропща. Актеры какой-то жестокой и невероятно талантливой мистификации, спланированной так тщательно и артистически, что сомнения просто не вмещались в безупречно подогнанные рамки. И Гордон, сидящий по другую руку пастора, был неотъемлемой частью этого намертво сколоченного клана.

Она мало видела его с той минуты, как перешла Мост. Гордона ни на миг не оставляли одного, его теребили и тянули в стороны, упоенные его возвращением. Но, признаться, Мэг было не до Сквайра. Ступив на первую доску Моста, она словно бы сразу смирилась с тем, что вся эта авантюра для нее не кончится добром, и сейчас хотела досыта упиться своим безумным приключением. Господи, мама, ты, наверное, с ума сходишь…

***

– …Сестра Маргарет, – раздалось сзади, и Мэг вздрогнула, едва не взвизгнув от неожиданности. Но пастор Шарп примирительно поднял ладони и встал рядом, опираясь о парапет:

– Простите, что напугал вас. Я всегда в эти часы обхожу дом. Моя паства тяжело трудится, и, если кому-то не спится в такое время, невзирая на усталость – значит, его что-то заботит, и самое время поговорить наедине.

Мэг вздохнула, кутаясь в оба плаща, будто озябшая моль:

– Преподобный Шарп, у меня нет сил на стратегию и осторожность. Так давайте поговорим начистоту, раз уж сейчас у вас как раз приемные часы для исповедей.

Пастор усмехнулся и вынул курительную трубку:

– Я пока не вправе исповедовать вас, сестра. Исповедник сначала должен заслужить доверие. Спрашивайте, что хотите. Я буду честен с вами, даю слово.

Мэг не ожидала подобного ответа и на миг смутилась, но тут же кивнула:

– Отлично. Так объясните мне, ваше преподобие…

– …просто отец Ллойд.

– …Отец Ллойд, зачем вы убили доктора Клоди, если не собираетесь убивать меня?

Закончив эту фразу, Мэгги до крови прикусила язык. С чего она взяла, что ее не собираются убивать? Но Шарп спокойно раскурил трубку и ответил:

– Прежде всего, перестаньте меня бояться, сестра. Даже не будь у меня собственных принципов, вас пригласил в этот дом лэрд, а гость лэрда неприкосновенен, таков один из законов нашего клана. Что же до всего прочего… Я вовсе не рад смерти доктора Клоди. Но это было необходимо – он пришел разрушить то, что Шарпы создавали годами. Да, он действовал из лучших побуждений, но это не меняет дела. Вы же – совсем иное.

– Почему вы так решили?

– Ваш плащ сразу сказал почти все. Вы явно уезжали из дома второпях, иначе оделись бы теплее. А этот плащ – не маскарадная тряпка из лавки товаров на Хэллоуин. Это ваша одежда, хорошо сшитая, повседневная и любимая, иначе на нем не было бы следа от ремня сумки, а фибула не была бы отполирована с одной стороны пальцами. И вы единственная поняли язык, на котором говорит наша община, Гордон сам упомянул об этом. Вы давно живете не там, где живет весь мир, Мэгги, не отрицайте.

– Я обычный ролевик, – огрызнулась Мэг, – это просто игра, из которой пора вырасти.

– Из этих игр не вырастают, сестра, – пожал плечами пастор, – в играх мы оживляем свои мечты. Но, убедившись в их несбыточности, говорим, что игру пора перерасти и жить дальше. Вам просто повезло больше других.

Мэгги помолчала, а потом промолвила с осторожностью человека, сходящего с тропинки посреди болота:

– Откуда вы знаете, сэр? Или вам тоже… повезло?

Шарп затянулся и выдохнул в темноту столб жемчужно-белого дыма:

– Мэгги, я никогда еще никому не рассказывал, как создавался наш… странный мирок. Я попытаюсь вам объяснить, но вы должны попытаться понять. Именно понять, хоть на миг посмотрев вокруг без предубеждения. Это поместье – не игровая площадка старого скомороха. Это хрупкий, бесценный стеклянный шар, внутри которого моя жизнь, моя душа, лучшее и единственно правильное, что я создал.

Пастор умолк, только отблеск трубки на миг озарил породистое лицо и глаза, вдруг затуманившиеся горьковатой нежностью:

– Все это началось вовсе не романтично. Мой дед, Стюарт Шарп, был единственным сыном в семье. В Первую Мировую он служил в полку Сазерлендских горцев, тех самых, кого немцы называли "Адские леди". Дед был отважен и предприимчив, но отличался дурным нравом. Он был женат, но, смею предположить, его супруга не слишком убивалась по поводу его отбытия на войну. Мужем он был неласковым, а после рождения ребенка еще и повадился распускать руки. Однако хуже было другое: с войны он вернулся, пристрастившись к морфию. Его привезли двое однополчан, таких же бедолаг, после госпиталя не сумевших справиться с маковым бесом. Всем