Вор Мертвого города - Андрей Глухарёв

Тьма вернулась. Она обрушилась на нас, мгновенно отрезав от внешнего мира. Я повис на стене, распластавшись на мокром камне, не видя даже собственных рук. Внизу, в этой абсолютной черноте, раздался первый хруст ломающихся лошадиных костей и звук влажного, жадного разрывания плоти. Лошади даже не закричали. Их жизни оборвались в одну секунду.

Мы ползли на одном лишь инстинкте, ориентируясь на тяжелое дыхание друг друга и звук осыпающейся каменной крошки. Мои легкие горели, под ногтями пульсировала боль, но я продолжал переставлять руки и ноги. Когда моя ладонь внезапно легла не на отвесную стену, а на плоский, сухой камень карниза, я едва не сорвался от неожиданности. Чья-то жесткая рука — судя по хватке, это был Даррен — вцепилась в шиворот моей куртки и рывком втащила меня на уступ.

Я перекатился на спину, тяжело дыша и глядя в непроглядную темноту над собой. Мы были в технической галерее гномов. Пол здесь был ровным, сухим и пах застарелой каменной пылью. Ниже, на дне ущелья, чавкала и хрустела смерть, но сюда она пока не добралась.

Минут пять в галерее слышалось только хриплое, надрывное дыхание семерых выживших. Мы лежали на камне, раскидав руки и ноги, не в силах даже говорить. Постепенно напряжение начало отступать. Я медленно сел, привалившись спиной к прохладной стене.

— Осмотр, — сухо, безжизненно бросил я в темноту. — Кто цел? Кто ранен?

Мой голос прозвучал чуждо, словно принадлежал не мне.

— Я в норме, — ответил Даррен. Слышно было, как он проверяет ход меча в ножнах.

Молчун дважды тихо стукнул рукоятью ножа о камень — подтверждение боеспособности.

— Крэг устал нести девочку, — прогудел здоровяк где-то слева. — Но Крэг может ломать дальше. Девочка жива. Девочка дрожит.

Лира издала невнятный, сдавленный всхлип, подтверждая слова бугая. Вероятно, она была самым бесполезным магом в моей жизни.

— Жить буду, — прорычал Бран. Я слышал звук рвущейся ткани — северянин перевязывал рану на руке.

— Мои ногти… — раздался жалкий шепот Лориса. — Мои руки… Я не могу сжать пальцы. Этот проклятый камень содрал с них кожу до мяса.

Плохо. Южанин жил за счет своей ювелирной фехтовальной техники. Без пальцев его парные клинки превращались в бесполезные куски железа.

— Харгрим? — позвал Даррен.

— Я дома, мать вашу, — донесся из тьмы голос гнома. В нем не было страха, только мрачное удовлетворение. Слышно было, как он проводит рукой по сухим плитам пола. — Качество Третьей Эпохи. Это наша галерея. Она тянется вдоль всего ущелья. Мы ушли от воды и от того, что жрет коней.

Я закрыл глаза, складывая воедино факты.

Мы сидим в абсолютно темном, узком гномьем тоннеле, подвешенном в сорока метрах над землей. Мы бросили лошадей — нашу скорость и наш шанс пересечь пустоши за горами. Мы потеряли часть припасов. Наш маг бесполезен и может только служить приманкой. Наш лучший дуэлянт остался без рук. А внизу, под нами, древние, рогатые палачи Бездны доедают наших скакунов. И они знают, что мы здесь. Запах нашей крови, нашего пота и нашего страха тонкой нитью тянется вверх, прямо в эту галерею.

Глава 12

«Светлые Дома Арлеста не ведут войн в человеческом понимании этого слова. У них нет осадных орудий и тяжелой пехоты. Когда Осенний Двор желает уничтожить Зимний, они просто дарят друг другу семена серебряного папоротника вплетенные в шелк. Прорастая в легких спящего эльфа, он выпускает сквозь ребра столь прекрасные, светящиеся цветы, что даже лучшие лекари не решаются их вырвать. Смерть в лесах — это всего лишь вопрос извращенной эстетики».

— «Записки о ядах и обычаях Остроухих», манускрипт, запрещенный к распространению Инквизицией Коллегии

В сказках менестрелей выжившие после жестокой битвы всегда тяжело дышат, опираясь на окровавленные мечи, пока из-за туч картинно пробивается первый луч солнца. В реальности выживание — это не триумф. Это просто смена одной пытки на другую. Мы не сдохли в пастях подземных амфибий, и нас не растоптали в кровавую кашу древние демоны, но кто знает, какие ужасы нам суждено встретить дальше.

— Двигаемся, — скомандовал Даррен. Слышно было, как он звякнул пряжкой ремня. — Харгрим, пойдешь первым. Мой человек за тобой. Крэг, держишь девчонку, идете в середине. Бран, ты за ними. Лорис… просто переставляй ноги и не ной. Марек, ты замыкаешь. Следи, чтобы за нами не увязался хвост.

— В темноте хвост скорее откусит мне задницу, чем я его замечу, — философски отозвался я, но привычно отошел к краю невидимого строя.

— У меня есть свет, — пробурчал Харгрим где-то впереди. Послышался щелчок, затем звук откупориваемой стеклянной пробки. — Только не щурьтесь, это не для ваших нежных глазок.

Во мраке затеплилось слабое, болезненно-зеленое сияние. Это был не огонь. Гном держал в руке толстую стеклянную трубку, заполненную фосфоресцирующим мхом, вымоченным в каком-то растворе. Свет от трубки был холодным, тусклым и распространялся не дальше, чем на три-четыре шага, выхватывая из темноты лишь спину самого подрывника и пыльные плиты под его сапогами. Но для нас, чьи зрачки уже расширились до предела, даже этот гнилостный отблеск казался спасением.

Мы двинулись вперед.

Галерея Железной Кирки была архитектурным чудом, которое я мог оценить даже в таком жалком свете. Это была не природная пещера, а идеальный, выверенный до миллиметра коридор, прорубленный в монолитном базальте. Шириной ровно в плечи Крэга — здоровяк то и дело скрежетал наплечниками по стенам — и с поразительно ровным полом. Никаких сталактитов, никаких луж. Сухая артерия внутри каменного тела Змеиного Хребта. Справа от нас тянулась глухая стена горы, слева — через равные промежутки зияли узкие, вытянутые по вертикали амбразуры, выходящие в Ущелье Слепого Короля. Сквозь них тянуло стылым, пробирающим до костей сквозняком.

Мы шли долго. Время под землей теряет свой смысл, растягиваясь, как старая смола. Это могла быть пара часов, а могла быть и целая вечность. Монотонность сводила с ума. Шаг, шорох каменной пыли, хриплое дыхание Крэга впереди, едва слышный стук деревянного посоха Лиры, который она использовала как трость. Девочка больше не плакала. Она вообще не издавала ни звука, впав в то спасительное оцепенение, когда разум просто отключает эмоции, чтобы не сломаться окончательно. Я шел последним, инстинктивно подстраивая свой шаг под ритм идущего впереди Лориса, чтобы мои сапоги опускались в такт его шагам. Идеальная бесшумность.