Вор Мертвого города - Андрей Глухарёв

Гном сидел на каменной скамье, широко расставив короткие ноги. Он лениво ковырялся грязным ногтем в зубах, с явным удовольствием наблюдая за истерикой южанина. В отличие от Лориса, для Харгрима кровь, грязь и вонь подземелий были естественной средой обитания. Его не пугала потеря комфорта. Его пугал только пустой бурдюк с элем.

Лорис резко обернулся к подрывнику, его грудь тяжело вздымалась.

— Что ты сказал, недомерок? — прошипел он.

— Я сказал, что от твоего нытья у меня сера в ушах сворачивается, — Харгрим смачно сплюнул на древние плиты. Его желтые зубы обнажились в гадкой, издевательской ухмылке. Подгорный воин явно решил, что лучший способ заткнуть истеричку — это унизить ее окончательно. — Стонешь тут про свои шелка да перины. «Я был Первым Клинком! Я спал на золоте!». Да если бы Теос сейчас посмотрел на тебя, он бы расплакался от жалости!

Гном хлопнул себя по толстым коленям, наслаждаясь моментом.

— Знаешь, в чем твоя проблема, золотой мальчик? Ты думал, что война и смерть — это как на ваших дуэльных аренах. Красиво порезал, красиво поклонился, бабы похлопали. А тут настоящая грязь. Тут кишки наружу лезут. И я смотрю на тебя, и думаю… Клянусь Наковальней, держу пари, что твои хваленые южные шелковые подштанники сейчас весят больше, чем вся твоя кожаная броня!

Бран, лежавший в стороне, не выдержал и коротко, хрипло гоготнул, тут же схватившись за раненую руку.

Харгрим, воодушевленный поддержкой, оскалился еще шире:

— Да-да! Они наверняка полны того самого «благородного» дерьма, которым ты тут пытаешься в нас плюнуть! Ты не смерти боишься, красотка. Ты боишься, что местные демоны побрезгуют жрать такого обосравшегося, вонючего труса! Иди, поплачь в углу, может, слезы отмоют твою поплывшую краску с морды!

Слова гнома упали в тяжелую тишину зала, как искра в бочонок с порохом.

Я, не меняя позы, мгновенно перенес вес тела на носки сапог. Я видел то, чего не заметил самоуверенный Харгрим. Я видел глаза Лориса. В них не осталось ни страха, ни паники, ни желания выжить. Оскорбление гнома, ударившее по самому больному — по его раздутому, эгоцентричному образу самого себя, — выжгло в его мозгу последние предохранители. Психика южанина, не выдержав чудовищного давления, просто отключилась, передав управление слепому инстинкту убийства.

Лорис не сказал ни слова. Лицо его вдруг стало абсолютно гладким, мертвенно-спокойным. Его руки — эти изуродованные и замотанные в окровавленный шелк — пришли в движение. Я бы никогда не подумал, что человек, чьи пальцы стерты до мяса, способен на такую скорость. Забыв о боли, Лорис скрестил руки на поясе.

Шшшинг.

Звук извлекаемой из ножен стали прозвучал в тишине гномьего форпоста как смертельный приговор. Два изящных, изогнутых кинжала с узкими кровостоками тускло блеснули в зеленоватом свете. Кровь с пальцев южанина мгновенно пропитала обмотку рукоятей, делая их скользкими, но он сжал их так крепко, что костяшки побелели сквозь кровавое месиво.

— Эй, ты чего… — Харгрим нахмурился, его издевательская ухмылка начала сползать с лица. Гном попытался встать со скамьи, его рука метнулась к поясу, где висел боевой молот.

Но он был слишком медленным.

С пронзительным, совершенно нечеловеческим визгом, в котором смешались ненависть, отчаяние и полное безумие, Лорис бросился вперед. Он не бежал. Он скользнул по каменным плитам с той самой смертоносной, змеиной грацией, которая когда-то делала его непобедимым на аренах Юга. Расстояние между ним и гномом сократилось за удар сердца. Лорис не собирался пугать. Он шел убивать. Левый кинжал метнулся в обманном выпаде, метя гному в горло, чтобы заставить того поднять руки, а правый, зажатый обратным хватом, уже летел снизу вверх, точно под стык кольчуги на толстом животе подрывника, туда, где плоть была самой уязвимой.

Клац.

Сухой, резкий, бьющий по натянутым нервам металлический щелчок разорвал затхлую тишину гномьего форпоста громче, чем взрыв пороховой трубки Харгрима. Это был звук, который понимают на любом языке континента. Звук спускового механизма арбалета, вставшего на последний боевой взвод. Я не выпрыгивал из тени, как герой застольных баллад. Я просто сделал один плавный, текучий шаг из своего угла, сдвинувшись в полосу тусклого зеленого света. Мой гномий арбалет, идеально сбалансированный кусок вороненой стали и мореного дуба, лежал на сгибе левой руки. Приклад был жестко уперт в плечо. А короткий, толстый болт с бронебойным наконечником, способным прошить рыцарскую кирасу навылет, смотрел ровно в переносицу обезумевшего Лориса.

Южанин замер.

Инстинкт убийства уступил место инстинкту самосохранения. Его левый кинжал остановился в дюйме от бороды побледневшего Харгрима. Правый клинок так и застыл у бедра, не завершив свой смертоносный путь вверх. Лорис тяжело, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его грудь ходила ходуном, а расширенные зрачки, в которых еще секунду назад плясала лишь жажда крови, медленно сфокусировались на тусклом острие болта, замершем прямо перед его глазами.

В зале повисла такая тишина, что я слышал, как капает вода с обледеневшего свода где-то в глубине ущелья.

— Опусти железо, павлин, — мой голос прозвучал тихо, ровно и абсолютно безжизненно. В нем не было ни злости, ни угрозы. Я говорил так, как говорят с бешеной собакой, прежде чем свернуть ей шею.

Лорис судорожно сглотнул. Капля пота, смешанная с грязью, скатилась по его впалой щеке. Его руки, сжимавшие рукояти кинжалов, дрожали крупной, болезненной дрожью. Кровь с его содранных пальцев медленно капала на древние плиты.

— Он… он оскорбил мою честь… — прохрипел южанин. Его голос срывался, безумие все еще пыталось бороться с логикой, цепляясь за остатки разрушенного эго. — Ты слышал, что эта бородатая свинья сказала⁈ Я вырежу ему язык!

— Ты не вырежешь ему даже бородавку, Лорис, — я чуть повел стволом арбалета, давая ему понять, что мой палец уже выбирает свободный ход спускового крючка. — Если ты сейчас дернешься и пустишь ему кровь, мой болт разнесет твою красивую голову на куски, как переспелую тыкву. Твои мозги украсят вон ту гномью карту на столе.

Я выдержал паузу, позволяя смыслу моих слов проникнуть сквозь пелену его истерики. Мой взгляд скользнул по застывшему отряду и снова впился в глаза дуэлянта.

— А теперь давай посчитаем, южанин. Я люблю арифметику. Ты убиваешь Харгрима, я убиваю тебя. Через пять минут этот зал будет завален вашими остывающими трупами.

Я шагнул еще на полдюйма ближе, так, что наконечник арбалетного болта почти коснулся