Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

— Модульность — это, конечно, интересно для кружков пионеров, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил зеленоградец. — Но мы здесь решаем государственные задачи. Наша стратегия утверждена на самом верху. Мы делаем полные аналоги систем ай-би-эм. Их архитектура «Триста шестьдесят» проверена временем и мировым рынком. Если ай-би-эм не использует вашу единую шину в микромашинах, значит, она не нужна. Мы воспроизводим архитектурные решения и совместимость, адаптируем под наши техпроцессы и выпускаем. Отступление от стандарта — это риск. А риск нам не оплачивают.

Громов поперхнулся воздухом от такой железобетонной, непробиваемой логики. Он попытался возразить, заговорил про операционную систему, про то, что слепое копирование обрекает их на вечное отставание, но инженер смотрел сквозь него. Для этого человека шаг влево или вправо от переведенной американской документации казался ересью, грозящей лишением премии.

Морозов не стал вмешиваться в спор. Глядя на гору золотых корпусов, он чувствовал, как внутри закипает ярость. Они не просто отставали. Они добровольно заковали себя в кандалы чужих чертежей, пытаясь воспроизвести их на своей элементной базе, которая физически не могла дать нужный процент выхода годных кристаллов.

— Проведите нас в цех проектирования, — сухо прервал Морозов бесполезную дискуссию. — Я хочу посмотреть, как вы готовите топологию.

Инженер пожал плечами, мол, любой каприз гостей перед тем, как их размажут на техсовете, и повел их дальше по коридору.

Перед входом в чистую зону им выдали белые халаты из плотной хлопчатобумажной ткани и безразмерные бахилы. Морозов методично завязал тесемки, ощущая, как ткань ложится на плечи. Ритуал переодевания всегда настраивал его на рабочий лад.

Они прошли через шлюз двойных дверей и оказались в огромном, вытянутом зале.

Первое, что ударило по глазам, был цвет. Помещение заливал тяжелый красный свет. Окна были плотно зашторены, а с потолка свисали специальные лампы, исключающие ультрафиолетовое излучение.

Зал был уставлен десятками массивных световых столов, светящихся изнутри ровным матовым светом. Воздух здесь был неподвижным, тяжелым, пахнущим теплым пластиком и чем-то неуловимо кислым. Тишина стояла такая, что было слышно, как гудят трансформаторы ламп.

Морозов подошел к ближайшему столу. За ним, низко склонившись над поверхностью, сидела женщина средних лет в белой шапочке.

На стекле стола лежал гигантский, размером метр на метр, лист прозрачной пленки. Поверх нее был накатан слой рубилита — плотной рубиново-красной светонепроницаемой маски.

Женщина держала в руке тончайший хирургический скальпель. Она прищурилась, сверилась с бумажным чертежом, лежащим рядом, и невероятно медленным, выверенным движением провела лезвием по красной поверхности. Затем кончиком лезвия она подцепила микроскопическую полоску рубилита и сняла ее с подложки. На прозрачном фоне осталась тонкая, толщиной в долю миллиметра, чистая линия.

Это был один слой микросхемы. Увеличенный в тысячу раз.

Алексей смотрел на это священнодействие, и его мозг отказывался принимать реальность происходящего.

В его памяти всплывали интерфейсы систем автоматизированного проектирования. Он помнил, как сидел перед двумя широкими мониторами, вращая колесико мыши, масштабируя многослойные структуры процессоров. Там можно было выделить блок памяти, скопировать его, вставить в другое место кристалла, запустить автоматическую трассировку дорожек, и умная программа сама раскидывала связи, избегая замыканий. Нажал кнопку — и через минуту у тебя готов файл для фотолитографии.

А здесь… Здесь сидели десятки женщин. Они вручную, скальпелями, вырезали транзисторы и проводники из красной пленки. Одно неверное движение руки, один чих, миллиметровое дрожание лезвия — и на маске появлялся заусенец. При уменьшении этой маски в тысячу раз и переносе на кремниевую пластину этот заусенец превратится в короткое замыкание, которое убьет процессор.

Морозов внезапно почувствовал себя путешественником во времени, который попал в Древний Египет. Он стоял на раскаленном песке и смотрел, как тысячи рабов тащат на веревках многотонный каменный блок, надрывая спины. А у него в кармане лежал чертеж башенного крана, но не было ни стали, ни электричества, чтобы его построить.

— Сколько времени занимает резка одного слоя для процессора вроде К580? — глухо спросил Алексей, не отрывая взгляда от кончика скальпеля.

Сопровождающий инженер посмотрел на свои наручные часы, словно ответ зависел от времени суток.

— На сложную БИС уходит до двух месяцев работы группы чертежниц. Потом проверка на координатографе. Если находим ошибку — переклейка или полная перерезка слоя. Цикл от чертежа до первой опытной пластины может занимать до полугода.

Полгода. Морозов закрыл глаза. Полгода, чтобы просто проверить гипотезу. В его мире за полгода компания успевала выпустить два новых поколения смартфонов.

— Разрешите? — Алексей неожиданно протянул руку к женщине за столом.

Чертежница удивленно подняла глаза, посмотрела на инженера, потом на Морозова и неуверенно протянула ему скальпель рукояткой вперед.

Морозов взял инструмент. Рукоять была теплой от чужих пальцев, тяжелой, с мелкой насечкой. Он склонился над рубилитом. Прицелился лезвием в границу, где должна была пройти контактная площадка.

Он попытался провести прямую линию длиной в пару сантиметров. Лезвие погрузилось в пленку. Морозов нажал. Материал оказался вязким, сопротивляющимся. Рука Алексея, привыкшая к клавиатуре, но не имеющая мышечной памяти хирурга, дрогнула на долю миллиметра. Линия вильнула.

Морозов молча положил скальпель на стол.

— Брак, — констатировала чертежница, без злобы, просто фиксируя факт. Она взяла пинцет и приготовилась заклеивать испорченный участок запасным куском рубилита.

Алексей отступил от стола. Абсурдность ситуации кристаллизовалась в его сознании с пугающей четкостью.

Они могли придумывать какие угодно гениальные архитектуры. Громов мог написать идеальную операционную систему. Они могли убедить комиссию министерства. Но пока советская промышленность пыталась делать микроэлектронику мануфактурными, средневековыми методами — они были обречены. Изолятор брака был прямым следствием дрогнувших рук и уставших глаз. Каменный век кремния.

— Идем, Женя, — коротко бросил Морозов, разворачиваясь к выходу из красной зоны. — Нам нужно подготовиться.

Их временно разместили в небольшом гостевом кабинете на третьем этаже, выделив его для ожидания начала Расширенного техсовета. Комната была узкой, с высоким потолком. В окно било яркое послеобеденное солнце, в лучах которого лениво кружились пылинки. Вдоль стены стоял длинный полированный стол, несколько стульев со скрипучими спинками и графин с помутневшей водой.

Громов, сняв халат, бросил его на стул и нервно зашагал от окна к двери и обратно.

— Ты видел этих упырей? — кипятился Евгений, размахивая руками. — Они же сектанты! У них алтарь с логотипом ай-би-эм стоит, сто процентов. Как мы им будем нашу «Сферу» защищать? Они же нас сожрут с формулировкой «не соответствует мировым стандартам».

Морозов молчал. Он щелкнул замком портфеля, достал стопку чистых ватманских листов и разложил их на полированной столешнице. Взял из подставки карандаш.

Экскурсия по цехам с рубилитом лишь подтвердила