Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

Высоченный потолок уходил в полумрак, откуда свисали три колоссальные многоярусные люстры, их хрустальные подвески тускло мерцали в свете бра на стенах. Стены от пола до середины высоты были зашиты темными дубовыми панелями, впитавшими в себя десятилетия сигаретного дыма, запахи дорогого парфюма и полироли. Воздух здесь казался густым, стоячим, пропитанным нервным потом сотен защит и заседаний.

Амфитеатр кресел, обитых бордовым бархатом, круто спускался к сцене. Внизу, за длинным столом, накрытым неизменным зеленым сукном, восседал президиум.

Морозов остановился на самом верхнем ярусе, позволяя глазам привыкнуть к освещению, и его взгляд профессионального архитектора систем начал сканировать расстановку сил. Внизу собрался весь цвет и ужас отраслевой иерархии. Он видел директоров номерных заводов — тучных, грузных мужчин с тяжелыми челюстями, привыкших оперировать тоннами металла и тысячами человеческих судеб. Видел столичных академиков с седыми шевелюрами, чьи лица выражали смесь скуки и нескрываемого раздражения от того, что их оторвали от важных теоретических изысканий. Видел министерских чиновников в одинаковых, словно сшитых по одному лекалу темно-синих костюмах, перед которыми уже лежали стопки отчетов.

В третьем ряду партера, чуть поодаль от основной массы делегатов, сидели трое. Они разительно отличались от всех присутствующих не внешним блеском, а неподвижной внимательностью. Обычные серые костюмы, никаких значков на лацканах, папки без надписей на коленях. Они почти не переговаривались между собой и смотрели не на сцену, а на зал, считывая реакции аудитории. Научно-техническая разведка КГБ. Люди, которые не выдавали станки и фонды, но могли решить, какие материалы уйдут в спецчасть, а какая разработка станет предметом закрытого интереса.

— Лёша, — Громов сглотнул, и в гулкой тишине зала, где пока только рассаживались и шептались, этот звук показался Алексею оглушительным. Программист нервно крутил в руках ребристый пластиковый карандаш, чуть ли не ломая его пополам. — Ты видишь, кто там сидит? Нас размажут. Они же сейчас будут защищать свои миллиарды.

— Пусть попробуют, — спокойно ответил Морозов, перехватывая скрученные в тугую трубку листы ватмана. Адреналин, бурливший в крови у дверей, схлынул, оставив после себя сухую рабочую сосредоточенность. Он не чувствовал страха. Он чувствовал азарт инженера, нашедшего фатальную уязвимость в системе безопасности, которую все считали неприступной.

В одном из верхних рядов Морозов заметил знакомое лицо. Анна уже сидела на своем месте — еще утром Наталья Сергеевна телетайпом включила ее в состав владимирской делегации как секретаря, а бюро пропусков выписало разовый пропуск под ответственность группы. Она держала на коленях открытый блокнот. Увидев Алексея, она не улыбнулась, но на мгновение встретилась с ним взглядом и едва заметно кивнула. Морозов кивнул ей и опустился в кресло через проход.

Зал медленно затихал. Скрип кресел, покашливание, шелест перекладываемых страниц слились в единый предстартовый гул, который оборвался, когда к микрофону на трибуне подошел грузный человек с председательским молотком.

Слово для основного доклада было предоставлено Валерию Константиновичу Савельеву.

Завкафедрой МИЭТа поднимался на сцену так, словно уже принимал государственную награду. Его импортный костюм безупречно облегал фигуру, а каждый жест был наполнен сознанием собственного непогрешимого авторитета. Он разложил на трибуне тезисы, налил воду из граненого графина в стакан — звук льющейся воды звонко разнесся по залу — и сделал выверенную паузу.

Морозов откинулся на спинку кресла, приготовившись слушать. Он прекрасно понимал правила игры, в которую их втянули. Попасть в повестку Расширенного техсовета за одну неделю провинциалам было нереально. Это Савельев задействовал все свои связи в Министерстве, чтобы вытащить владимирских выскочек на трибуну под рубрикой «Прения». Завкафедрой подготовил публичную казнь: он рассчитывал размазать Морозова перед комиссией и получить официальную министерскую резолюцию, навсегда запрещающую финансирование «модульной ереси».

Савельев начал издалека. Он говорил гладко, используя тяжеловесные, отлитые в граните формулировки советской номенклатуры. Он рассуждал о «магистральном пути развития вычислительной техники», о «решениях профильных министерств» и о «необходимости строгой стандартизации». Затем он перешел к сути.

Суть сводилась к тому, что советская микроэлектроника идет правильным, хотя и тяжелым путем слепого копирования монолитной западной архитектуры. Савельев мастерски манипулировал фактами. Он признавал чудовищный процент брака на зеленоградских заводах, но сваливал все на «объективные физические ограничения советского кремния», на нехватку чистого сырья и сложности техпроцесса. Изолятор брака в его устах превращался не в признак провала, а в неизбежную дань научному прогрессу.

А затем он перевел прицел.

— И в свете этих колоссальных государственных задач, — голос Савельева приобрел покровительственно-снисходительные интонации, — попытки некоторых региональных конструкторских бюро, в частности из города Владимира, навязать отрасли свою так называемую «модульную архитектуру», выглядят… как бы это мягче сказать… опасным отвлечением ресурсов. Мы не можем позволить себе провинциальные эксперименты. Кустарная компоновка на разрозненных платах, которую предлагают эти товарищи, несовместима с отраслевыми стандартами. Это анархия, товарищи. Мы должны строить монолитные, неделимые вычислительные комплексы, а не наборы юного радиолюбителя.

По залу прокатился одобрительный ропот. Академики согласно закивали. Директора заводов переглянулись — монолитная система означала понятные, хотя и раздутые сметы, которые можно было легко согласовывать из года в год.

Громов рядом с Алексеем побелел. Карандаш в его руках жалобно хрустнул. Анна быстро записывала слова Савельева в блокнот, ее ручка буквально рвала бумагу. Юридически их сейчас загоняли в угол, из которого не выбраться никакими ГОСТами.

Морозов слушал эту речь, и на его губах медленно проступала холодная, хищная полуулыбка. Он смотрел на Савельева, но видел перед собой типичного менеджера из двадцать первого века, который защищает убыточный проект только потому, что уже потратил на него бюджет инвесторов. Система не меняется, меняются только декорации.

Савельев закончил выступление под сдержанные, но весомые аплодисменты президиума и спустился в зал. Председательствующий, сверившись со списком, монотонно произнес:

— Слово для ответа предоставляется ведущему инженеру КБ-3 НИИ «Электронмаш», товарищу Морозову Алексею Николаевичу. Регламент — десять минут.

Алексей поднялся.

Он не стал брать с собой никаких папок с расчетами. Только скрученный ватман. В зале повисла тяжелая, давящая тишина. Сотни глаз уперлись в спину человека, посмевшего бросить вызов устоявшемуся порядку.

Морозов начал спускаться по ступеням. Скрип старых половиц под ковром звучал в абсолютной тишине как метроном. Шаг. Еще шаг. Он чувствовал, как три пары глаз в серых костюмах провожают каждое его движение. Он шел не оправдываться. Он шел убивать догмы.

Поднявшись на сцену, Алексей не стал вставать за полированную деревянную трибуну. Трибуна — это место для чиновников. Он прошел мимо нее, прямо к огромной, зеленой меловой доске, занимавшей половину стены за президиумом. Доска была свежевымытой, с влажными разводами. На узкой деревянной полочке лежал кусок белого мела.

Морозов положил трубку ватмана на край стола президиума,