Пожар войны - Мстислав Константинович Коган

трусливый и невероятно мелочный хрен. Сыновьями его боги не наградили, зато дали четырёх дочерей. Луиза, самая старшая из них. Барон долго пытался выдать её замуж, но несмотря на весьма неплохие перспективы для жениха отхватить жирный кусок земли, расположившийся прямо на оживлённом торговом тракте, желающих не находил. Дело в том, что его род долгое время считался проклятым. Мужчины, приходившие в него со-стороны, очень быстро умирали, порой, даже не успевая оставить после себя наследников.

— Уже начинаю догадываться, почему, — мрачно ухмыльнулся я, — И дело тут отнюдь не в проклятии.

— Именно, — кивнул барон, — Мужчин, которые сюда приходили вся эта толпа сестёр, братьев, дядьёв и прочих родственников до седьмого колена просто изводила тем или иным способом. Или ставила в положение пса на цепи, который должен гавкать исключительно по их команде, либо просто сживала со свету тем или иным способом. И я угодил в ту же ловушку, — Байран выпустил новое кольцо дыма и замолчал, наблюдая за тем, как горный ветер рвёт на клочки его детище, — Молодой был. Глупый. Увидел в этом шанс возвысится.

Снова тишина. Я сидел молча, стараясь его не перебивать. В такие моменты человеку не нужен ни советчик, ни подсказчик. Лишь тот, кто сможет его выслушать и услышать. Барон же смотрел куда-то вдаль, погрузившись в воспоминания о годах своей молодости.

Где-то внизу под нами раздался крик капитана стражи. «Мо-о-о-рт! Морт, мать твою!» Гулко заскрежетал ворот подъёмной решётки. Раздался топот копыт. Патруль не спеша выехал на дорогу. Город начинал понемногу оживать. На улицах вовсю сновал народ. Со стороны торговой площади долетали обрывки криков зазывал. Двое стражников волокли к колодкам какого-то бедолагу, а вокруг уже собиралась толпа зевак. Некоторые подтаскивали корзины с тухлыми овощами. Мы сидели и молча смотрели. А мир жил своей собственной жизнью.

— Да, молодой был и глупый, — прервал молчание барон, — И когда Петер Де Груссо начал приближать меня к себе, радовался словно ребёнок. Он трусоватым был, этот старый барон. Можно даже сказать, женоподобным. В интригах он преуспел, но вот решать проблемы быстро и радикально — не умел и боялся. Для этого ему и понадобился кто-то вроде меня. Человек, который не боится замарать руки кровью, а не ядом, — Байран выпустил кольцо дыма, — Поначалу это были мелкие поручения. Съезди к тому леннику, надави на него, припугни такого-то купца, разгроми такую-то банду. Его земли давно пришли в упадок из-за его же слабости. Нужна была твёрдая рука, чтобы привести их к повиновению, — снова колечко дыма, которое тут же разорвал ветер, — Но постепенно поручения становились сложнее, а старый барон всё заметнее приближал меня к себе. Вплоть до того, что вместе с моей дружиной начал таскать на все приёмы и впрямь, как бешеного пса, которого он может спустить с цепи. Да у меня тогда и была такая репутация, — Он сделал новую затяжку и смерил меня долгим, задумчивым взглядом, — Сам же знаешь, как война меняет людей. Те, кто там не был, потом начинают боятся тебя до усрачки. Просто потому, что не способны понять.

Я молча кивнул. С этим я и правда был знаком не понаслышке. Первая трещинка между тобой и всем остальным миром возникает в момент первого убийства. Совсем ещё незаметная, крохотная, но всё-таки что-то она в тебе меняет. Она постепенно расширяется. Поначалу медленно, но потом всё быстрее и быстрее. А когда спохватываешься — некомбатанты уже ссут в штаны от одного твоего взгляда или присутствия. Впрочем, тебе уже всё равно. Ведь они сами давно перестали быть частью твоего мира.

— Так вот меня боялись. А вместе с тем боялись и старого барона. В какой-то момент он, видимо, понял, что больше не может без меня обходится. Понял, что нагадил стольким соседям и нажил себе столько врагов, что стоит мне только пропасть, как его тут же прирежут в его собственном доме. Видать, потому, и решил сделать меня его частью. Предложил мне в супруги свою старшую дочь, — барон снова замолчал.

Я заметил, что его свободная рука отбивает нервную чечётку пальцами по его же коленке. Глубокая затяжка. Кольцо сизого дыма, через несколько секунд растаявшее в голубой, морозной вышине. Тишина, нарушаемая лишь воплями с площади, да скипом повозки, медленно выкатывавшейся из ворот замка. Возница то и дело стегал хлыстом небольшого ослика. Тот жалобно повизгивал и пытался брыкаться, но не мог вырваться из своего хомута.

Я встал. Подошёл к краю парапета. Посмотрел вниз, туда, где изувер мучал бедное животное, беспрестанно ругаясь. Сосредоточил взгляд на том месте, где хлыст соединялся с рукоятью. И щёлкнул пальцами. Через секунду раздался испуганный вскрик. Толстая пеньковая верёвка вспыхнула и тут же отвалилась от рукояти, стукнув о землю тяжелым кожаным набалдашником. Рукоятка полетела на обочину. Осёл, учуявший запах дыма, всхрапнул и потащил телегу быстрее. Но больше он не кичал от боли. Я удовлетворённо хмыкнул и вернулся обратно к ящикам, где барон как раз выпускал очередное кольцо сизого дыма. Он тоже едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся и продолжил свой рассказ.

— Я тогда радовался, как ребёнок. Думал, что такого шанса удостаивается один из тысячи. Он ведь не просто предложил мне одну из своих дочерей. Поскольку боги не одарили его сыновьями, то после смерти Петера именно Луиза наследовала все его владения. А следовательно, они переходили под власть её будущего мужа, — барон стряхнул пепел, повертел трубку в руках и убрал её в сумку. Пальцы закончили отбивать чечётку по коленке. Видать, какой-то важный вопрос, долгое время мучавший его, перестал это делать. Он, наконец, нашёл на него ответ.

— Да и Луиза была хороша собой. Чертовски хороша. Она и сейчас вполне ничего, когда смоет вот это своё белое уродство и снимет парик. Последний писк моды. Что за больной на голову извращенец придумал такую моду, — Байран презрительно сплюнул на камни парапета, — Говоря проще, первые годы меня всё устраивало. Пока старый барон был жив. Но, как только боги прибрали его к рукам, я понял, что никогда не стану хозяином в собственном доме. Всем заправляли родственники супруги и она сама. От меня же ждали, что я и дальше стану послушно гавкать на тех, на кого мне укажут и рвать врагов только тогда, когда спустят с цепи. Я пытался бороться. Пытался воспитывать хотя-бы детей по своему разумению. Но эти