Лучший травник СССР 3 - Сергей Александрович Богдашов

Пакетики я фасовал по пять граммов, в промасленную бумагу, чтобы влага не проникала. Парни потом отписывались: — «Сокол, твоя пыльца работает — плечо навылет, а через пять минут уже рука двигается и крови нет».

Врут, скорей всего, но мне приятно. Так-то минут через десять должно было подействовать так, как они описали.

Третьим пошёл регенерационный бальзам для послеоперационных швов. Тут я уже обкатал технологию Мамина — он со своей мазью намучился, пока я ему не объяснил, что дело не в составе, а в стабилизации эфирных масел.

В своём новом варианте я применил масло облепихи, настоянное на прополисе и цветках календулы, а в качестве загустителя добавил пчелиный воск. Бальзам ложился тонкой плёнкой, держался на коже до суток, и швы под ним затягивались вдвое быстрее обычного. А главное — рубцы после него были тонкие, почти незаметные. Я отправил в Афган первую партию из двадцати банок — по четыре баночки в каждую посылку. Мне потом целых два десятка писем пришло с благодарностями от врачей и их пациентов, а главный хирург из Кабульского госпиталя слёзно просил выслать ещё, и побольше.

Четвёртым я рискнул сделать то, чего сам когда-то боялся, — сильное средство от сепсиса. Не просто антибиотик, а комплексную настойку, ту, которая заставляла организм бороться с заражением крови самому, без тонн антибиотиков.

Бабка Агриппина такому меня не учила, но очень прозрачно намекнула. Пришлось вспоминать всё, что я знал о корне родиолы и чаге, да ещё активно подключать Ратибора к созданию рецепта. Он подсказал добавить в состав вытяжку из мха сфагнума — того самого, что в войну партизаны прикладывали к гноящимся ранам. Я проверил на себе: ввёл в кровь ослабленный штамм стафилококка и потом трое суток пил настойку каждые четыре часа. Выжил. Мало того — даже температуры не было. Партия ушла в Афган с пометкой — «экстренно, при первых признаках заражения».

Пятое снадобье родилось случайно. Когда я готовил концентрат для укрепления суставов для Мальцева, то понял — если уменьшить дозу и заменить спиртовую основу на масляную, получится отличная растирка для тех, кто много ходит в горах. У афганских разведчиков колени и голеностопы страдают похлеще, чем у хоккеистов, — бесконечные подъёмы и спуски, да ещё с полной выкладкой. Я смешал масло зверобоя с экстрактом сабельника, добавил туда каплю муравьиной кислоты для разогрева и добавил буквально несколько капель моего концентрата. Растирка пахла лесом и чем-то острым, но работала: сустав разогревался за минуту, боль уходила на полдня, а при регулярном применении — и вовсе забывалась. Эту посылку я отправил с пометкой «старшим групп», и принцип описал в инструкции.

Шестое, и, пожалуй, самое сложное — новый эликсир ночного зрения. Нет, он не делал из человека кошку, и я бы никогда не рискнул предлагать такое бойцам, если бы не настоял Ратибор. Он сказал: «Ты не понимаешь. В вашей войне полная темнота — это смерть. А если дать им хотя бы полчаса видеть в темноте как в сумерках — они выживут там, где раньше погибали».

Я взял чернику, разумеется, и экстракт моркови, но главным ингредиентом стал корень женьшеня, выдержанный в меду, и капля моей Силы, вплетённая в каждую порцию. Эликсир действовал недолго, минут сорок-пятьдесят, и требовал полной темноты для активации — нужно было посидеть с закрытыми глазами минут пять, чтобы зрачки привыкли, но потом человек действительно начинал различать контуры предметов в почти полной тьме. Я отправил всего десять доз, самую малость, и наказал применять только в крайнем случае. Ответка пришла через месяц: «Сокол, твоя черничная прелесть спасла нашу группу. Шли ещё. И рецепт не теряй». Рецепт я не потерял.

Седьмым я изготовил то, что сам про себя называл «последним доводом». Это была маленькая, с мизинец, ампула из тёмного стекла с концентрированной настойкой болиголова, безвременника и ещё пары трав, которые я даже жене не показывал. Не для лечения. Для того, чтобы уйти быстро и без мучений, если выхода нет. Я никому не говорил об этих ампулах. Просто положил по одной в каждую посылку — туда, где лежали бинты. И написал коротко: «Если совсем край. Просто раздави и выпей. Наступит мягкая смерть». Не знаю, пользовался ли кто. Но пусть лучше оно будет, и они не понадобится, чем наоборот.

Восьмое — и это было уже почти баловство, хотя я так не считал, — средство от жажды. Не от обезвоживания, а именно от жажды, которая мучает в горах, когда глотка пересохла, а вода на исходе. Я сделал леденцы из экстракта корня солодки с добавлением мяты и крошечной доли лимонной кислоты. Они не заменяли воду, но во рту появлялась слюна, и пить хотелось меньше. Парни оценили — писали, что с таким леденцом можно пару лишних часов продержаться на позиции.

Всё это добро я фасовал по вечерам, когда Таня уже спала, а Воланд дремал у порога, ожидая, когда я уйду. Он всегда меня ждёт до последнего, а поутру — встречает.

Иногда мне помогал Василий — он резал бумагу, подписывал пакетики, и ворчал, что я опять мало сплю.

Но дело шло, и каждая посылка, уходившая в Афган, весила теперь чуть больше, чем раньше. И каждая несла в себе не только травы и настойки, но и частицу моей Силы — той самой, которую я когда-то боялся тратить впустую, а теперь отдавал, не задумываясь. Потому что там, за перевалами, она была нужней всего.

* * *

Жена привезла Ирину в её выходные. Как они контактируют, я не знаю, но две ведьмочки точно сговорились.

Это я понял по тому, как они переглядывались, сверкали глазками и пробовали меня споить, отчего в итоге сами наклюкались.

— Ну и чего ты его жалеешь? — Ирина поставила пустую рюмку на стол и подпёрла щёку ладонью. Язык у неё уже слегка заплетался, но мысль она гнала упрямо, как муравей соломинку. — Я этого козла, который меня на четвёртом курсе… ну, ты поняла… до сих пор забыть не могу. А тут — мужик. Живой. Рядом. И ты мне говоришь — не трогай раньше времени?

Таня, раскрасневшаяся от наливки, сидела напротив и качала головой. Она была чуть трезвее подруги, но ровно настолько, чтобы ещё помнить, зачем они всё это затеяли.

— Я тебе не говорю «не трогай». Я