Крымский перелом - Эдуард Тен

— Ваше сиятельство, — добавил Мангер, — из двух планируемых полков личного состава нам прислали солдат на три полка трёхбатальонного состава, не считая других подразделений. На сегодняшний день в дивизии числится почти шесть тысяч человек, включая офицеров. До сих пор прибывают команды по десять-двадцать человек.

Я задумался.

— Вопрос дополнительного финансирования решим, — сказал я. — Сколько лошадей необходимо?

— Не меньше двухсот голов, а лучше больше, — встрепенулся интендант.

— И это решаемо, — кивнул я. — Завтра осмотрю первый и второй полки, будем решать оставшиеся вопросы. Все свободны.

В комнате для совещаний остались мы с Менгером.

— Что сказать, Генрих, молодец, — сказал я, откинувшись на спинку стула. — За год проделать такую работу — не каждому по плечу. Готовься к смене своего положения.

— В каком смысле, Пётр Алексеевич? — забеспокоился Мангер. — На новое место переведёте меня?

— Нет, Генрих, — улыбнулся я. — Подам прошение его императорскому величеству о присвоении тебе очередного звания — генерал-майора.

— Благодарю, Пётр Алексеевич, — довольно улыбнулся Мангер, и в глазах его мелькнула искренняя радость.

— Да чего уж там, заслужил, — ответил я. — Ты только заранее не хвались, а то сам знаешь, как бывает. Император может и не согласиться.

— Понимаю, — кивнул Мангер. — Главное, что справился. Признаться, боялся, что не получится.

— Ну это ты брось, Генрих, — сказал я серьёзно. — Если бы сомневался в тебе, не доверил бы формировать стрелковую дивизию.

Я помолчал, затем добавил:

— Хочу поручить тебе одно дело. Помнишь ночную атаку?

— Конечно, Пётр Алексеевич, — оживился Мангер. — Я даже пытался сформировать тактические приёмы на её основе.

— Вот, — значительно посмотрел я на него. — Отработай атаку силами батальона во взаимодействии с гранатомётным огнём. Сначала — гранатомёты, потом — гранаты, и добиваешь ружейным огнём. Желательно без рукопашной. Пришёл, отстрелялся и ушёл. Понятно?

— Так точно, — ответил Мангер, и в голосе его послышался неподдельный интерес. — Полком действовать сложно, — добавил он задумчиво. — Лучше ротами с разных направлений.

— Правильно, — кивнул я. — Поверь, пригодится.

Мангер задумался, обдумывая мои слова.

Я решил сменить тему:

— Слушай, Генрих, а кто такой Халиков?

— Строевой офицер, командовал линейным батальоном, — ответил Мангер. — Ранение в ногу. Подал прошение остаться в армии на любой должности. Был направлен в интендантскую службу Кавказского корпуса. Как вы и говорили — оттоптал ноги начальству и был с повышением направлен ко мне в дивизию. Действительно, честный и порядочный офицер. Службу держит в кулаке.

— То-то я гляжу — боевые награды, — сказал я. — Согласись, интендант, награждённый Анненским оружием «За храбрость», — это нонсенс.

— Согласен, — улыбнулся Мангер.

Я улыбнулся в ответ. Генрихом я называл его только в те моменты, когда мы оставались вдвоём — это был знак особого доверия между нами.

На следующий день я осмотрел по два батальона из первого и второго полков. Действительно, действия и манёвры солдат были более быстрыми и слаженными. Все команды и вводные были исполнены чётко, без задержек. Я объявил благодарность командирам и солдатам.

Вечером провёл беседу со всем командным составом дивизии — от командиров рот до командиров полков. Ответил на их вопросы, выслушал предложения и настроил на дальнейшую работу по оттачиванию боевого мастерства. Утром, распрощавшись с Мангером, я отбыл в Пятигорск.

Город заметно преобразился за прошедшие годы. Наступила поздняя осень, часто лил холодный дождь, но расстояние было относительно небольшим, и к вечеру третьего дня, мы уже въезжали в Пятигорск. Остановился я в той же гостинице, где останавливался прежде.

Хозяин гостиницы, Архип Петрович Сенин, узнал меня сразу.

— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство! — воскликнул он с неподдельной радостью. — Рад вашему приезду! Прошу вас, располагайтесь в номере «люкс». Вы мой особый гость и постоялец. Живите сколько посчитаете нужным — всё за счёт заведения.

— Благодарю вас, Архип Петрович, — ответил я. — Разместите моих людей. Паша, расплатись. — я остановил его жестом. — Не возражайте, вы разоритесь на таких постояльцах. Мест, надеюсь, хватит?

— Мест достаточно, ваше сиятельство, — заверил Сенин. — Сезон закончился, отдыхающие разъехались.

— Вот и славно. Приготовьте ванну.

— Будет исполнено, ваше сиятельство, — поклонился Сенин и удалился отдавать распоряжения.

Я подошёл к окну, глядя на вечерний Пятигорск. За стёклами струился дождь, и тусклые огни города отражались в мокрых мостовых. Редкие прохожие кутаясь в одежду, спешили домой.

Переодевшись в простую черкеску, лёгкую бурку и мохнатую папаху, я в сопровождении Паши, Аслана и Саввы отправился к Ашоту. Эркен поехал известить Лобова о моём приезде и необходимости посетить меня завтра поздним вечером.

Наконец мне удалось застать Ашота врасплох. Обычно он всегда знал о моём приезде в город, но сегодня ворота долго не открывали. Когда хмурый сторож услышал, кто пришёл, он пропустил нас во двор, а у входа в дом уже появился сам Ашот.

— Вах, дарагой, какой гость! — воскликнул он, широко раскинув руки. — Проходи в дом, праздник на душе!

Мы обнялись. По всему было видно, что он действительно приятно удивлён и искренне рад моему приходу.

— Давно не виделись, мой друг, — сказал Ашот. — Я, конечно, слышал о тебе. Арам регулярно сообщает мне новости.

Он внимательно посмотрел на меня, затем жестом остановил.

— Скажи, как мне к тебе относиться, Пётр Алексеевич? — спросил он. — Не торопись отвечать. — Он покачал головой. — Ты уже не тот отчаянный сотник. А жаль. Остаётся только вспоминать о тех временах. Ты — большой человек. Очень большой. Я обязан проявить к тебе уважение. Не спорь. Ты заслужил его как никто. Кому, как не мне, знать, каким тяжёлым был этот путь для тебя.

Я молчал, глядя на старого друга. В его глазах светилась та же теплота, что и много лет назад, но теперь в ней примешивалась грусть — по тем временам, когда всё было проще.

— Ты прав, Ашот, — сказал я наконец. — Путь был нелёгким. Но я не жалею. И рад, что мы встретились снова.

— Проходи в дом, — сказал он, обнимая меня за плечи. — Сегодня мы будем говорить о жизни, а не о делах. Завтра — о делах. Сегодня — о дружбе.

Мы сидели