Погоня за судьбой - Ди

А потом я повернулась к машине.

«Райно» стоял, уткнувшись тупым рылом в кусты, и выглядел так, будто его только что провернули через мясорубку. Запёкшиеся брызги на кенгурятнике, бурые разводы на дверях, какие-то ошмётки, застрявшие в решётке радиатора… Я представила, как подхожу к роднику, зачёрпываю из него воду и смываю всё это — слой за слоем, пока машина вновь не станет просто машиной, а не памятником утреннему аду.

Смываю всё это сюда, в чистую воду… Это стало бы форменным кощунством, намного хуже религиозного — и я пинком отбросила эту мысль в сторону.

— Ну что, наберём водички в дорогу? — спросила я, выдавив из себя ободряющую улыбку.

Алиса кивнула, и я полезла в кузов за канистрами…

* * *

Мы устроились у воды. По-настоящему устроились впервые за… время. Долгое? Пожалуй, так. Каждая минута теперь растягивалась в час.

Мы не просто «остановились на пять минут и побежали дальше», не «перевели дух, держа палец на курке». Мы сидели. С помощью хитрости незнакомца и простого карандаша я развела крохотный костерок из охапки сухих веток — дым почти не пах, и это было странным подарком: никакой вони, только вода, только лёгкий шелест листвы и потрескивание огня. Алиса, порывшись в кузове, извлекла из рюкзака на свет алюминиевый котелок и своё «к-л-м-н» — которое когда-то показалось забавной детской считалочкой, а теперь оказалось спасением.

— Папа говорил, что горячая вода — это уже половина уюта, — сказала Алиса.

Она сидела, прислонившись к камню, прямо так, на земле, а Оскар улёгся с ней рядом, положив голову ей на колени. Она гладила его, глядя в огонь, и большую часть времени молчала. И я тоже молчала — и это была какая-то правильная тишина — не передышка между боями, а просто тишина.

Я смотрела то на девочку, то на комок из каких-то травок, которые она высыпала в котелок, когда вода закипела, и которые кружили теперь по поверхности, и думала о том, что этот ребёнок, оказывается, умеет обустраивать быт лучше меня. Я-то привыкла жрать холодные консервы прямо из банки, запивая водой из горлышка, и никогда не считала это чем-то неправильным. Но сейчас, глядя на Алису, я вдруг поняла: это «неправильно» было не в смысле гигиены или вкуса. Оно было неправильным в каком-то другом, более важном смысле — в том, который отличает выживание от жизни.

Алиса вновь полезла в рюкзак — и в мою ладонь лёг мятный леденец. Я неуверенно смотрела на глянцевую упаковку, а девочка сказала:

— Ешь. У меня ещё есть немного.

— А какой он? — спросила я наконец, едва успев проглотить слово «был». — В смысле, твой папа.

Она подняла глаза, и они блеснули в свете костра — не слезами, а тем особым влажным блеском, который бывает, когда человек достаёт из памяти что-то очень дорогое.

— Он… — она запнулась, подбирая слово, — основательный. Всё делает по правилам. Но не потому, что боится ошибиться, а потому что так было правильно. Чтобы всем было хорошо.

— Похоже, он самый основательный в мире человек, — сказала я.

— А мама смеялась и говорила, что он перестраховщик.

— А мама?

— Что — мама? — спросила Алиса и опустила взгляд на Оскара. Её пальцы погрузились в собачью шерсть.

— Какая она?

— Мама… лёгкая. Она смеётся так, что даже папа переставал хмуриться. Но после того, как она попала в больницу, я её не видела…

Она осеклась, а я решила больше ничего не спрашивать. Взяла кружку и осторожно отлила туда немного содержимого из котелка.

— А у тебя? — вдруг спросила Алиса. — У тебя есть семья?

— Была, — то ли ответила, то ли поправила я. — Давно.

— А где они теперь?

— Умерли, — коротко сказала я.

«Вот и поговорили».

— Но ведь… — начала она со странным звоном в голосе, который вдруг наполнился то ли надеждой, то ли мольбой, — но ведь мы можем быть семьёй. Ты моей, а я — твоей. А с дедушкой нас будет уже трое.

Я молчала. Наверное, слишком долго — Алиса, вздохнув, принялась копаться в рюкзаке, вытаскивая оттуда какие-то мешочки со специями.

— Семья… — хрипло начала я. — Алиса, семья — это ведь… Это же не просто «быть рядом». Семья — это когда ты печёшь пироги по воскресеньям. Или когда знаешь, что у ребёнка аллергия на клубнику. Или… когда у вас есть альбом с фотографиями, и вы смотрите его по вечерам и по-доброму смеётесь над тем, что ты говорила в три года. — Я замолчала, подбирая слова. — Понимаешь, Алиса… я не знаю, что такое «печь пироги». У меня нет альбома, а у нас с тобой нет того, что мы могли бы вместе вспомнить. Я могу защитить тебя. Могу умереть за тебя. Но… на этом всё. Понимаешь?

Она молча смотрела в огонь, а Оскар тихо вздохнул и перевернулся на другой бок. Потрескивал костёр, а вода всё так же бежала по камешкам — ровно, безразлично, вечно, без оглядки на весь остальной мир.

— Нам уже есть… — глухо пробормотала она, будто через силу.

— Что?

— Нам уже есть, что вспомнить.

— А ты точно захочешь всё это вспоминать? — машинально парировала я и тут же пожалела о сказанном.

Девочка не ответила, не заплакала — просто молча уставилась в огонь, и её молчание было красноречивее любых слов.

— Прости, — выдавила я. — Я не это хотела сказать.

— А что?

В огне тлели ветки, поднимая едва заметный дымок. Где-то там, в этом дыму, плавали призраки всех, кого я когда-то любила. Все они были моей семьёй — каждый по-своему. И все исчезли.

— Алиса, я не могу… — я запнулась, но всё-таки решилась. — Ты спрашиваешь, можем ли мы быть семьёй. Может быть. Я не знаю. Но ты должна понимать одну вещь. Ты должна знать кое-что… Я — плохой кандидат. Со мной рядом всегда опасно, и дело не в том, что я хочу причинить вред, а в том… — Я смотрела на мехапротез, сжатый в кулак, и слова давались намного тяжелее, чем я ожидала. — … все, кто были рядом со мной, рано или поздно погибали. Не всегда из-за меня. Но я всегда… не могла их защитить.

Она молчала. А когда я наконец решилась поднять на неё глаза, встретила её взгляд — спокойный и какой-то совершенно взрослый. Она не боялась моих слов. Она будто бы знала что-то, чего я ещё не понимала.

— Ты не смогла их защитить, — тихо повторила она, — но меня смогла.

У меня кончились слова. Я просто сидела и смотрела на неё