Погоня за судьбой - Ди

— на восьмилетнего ребёнка, который только что сказал самую важную вещь в моей жизни. И ответить мне было нечего, потому что в голове, словно колокол, билась одна короткая мысль: «Ещё не вечер».

Я не могла ответить — но могла что-то сделать. Я просто взяла свою куртку, свернула её в комок и, придвинувшись поближе, подложила ей под спину. Чтобы ей было удобнее. Она благодарно прижалась ко мне, и мы сидели, глядя, как догорают угли, оставшиеся от веток и хвороста.

Привалившись к камню рядом с Алисой, я чувствовала, как усталость — та, глубинная, которую не снимешь коротким сном в машине, — наваливается на плечи, на веки, на всё тело. Алиса, устроившись у меня под боком, смотрела в небо.

— Лиза, — позвала она.

— М?

— Ты умеешь петь?

Я тихо усмехнулась — настолько неожиданно это прозвучало.

— Нет. Ни капельки.

— Мама пела мне колыбельные, когда я не могла уснуть.

Прошедшая ночь была действительно скупой на сон. Я не спала вовсе, а что касается Алисы, пара часов скомканной полудрёмы в машине — вот и весь отдых, что ей перепал. Я помолчала, глядя, как облака медленно ползут над овражком. Потом набрала воздуха в грудь и… промолчала. Петь я действительно не умела. Но я умела другое — быть рядом.

— Просто закрой глаза, — сказала я. — Я здесь и никуда не уйду.

И она закрыла глаза. Через минуту её дыхание выровнялось, и во сне она ещё крепче прижалась к моему боку. Я сидела, боясь пошевелиться, и смотрела, как вода бежит по камням. А веки всё тяжелели, пока совсем не опустились…

Я очнулась оттого, что замёрзла.

Холод — он был первым, что я почувствовала. Но не тот привычный ночной холод, что забирается под куртку и заставляет ёжиться, а другой — острый, пробирающий до самых рёбер, слишком стылый даже для этого овражка, где воздух был свежим, звонким и живым.

А ещё — я почти физически ощутила тишину. Вода не журчала, костёр не трещал, а Оскар — не сопел.

Я резко села. Куртка, которую я подложила Алисе под спину, лежала рядом — скомканная, ненужная. Девочки не было.

— Алиса?

Голос мой прозвучал глухо, как из деревянного ящика. Никто не отозвался. Вскочив на ноги, я «поплыла» — то ли от резкого движения, то ли от чего-то другого, более глубокого и вязкого. Овражек был тем же, что и час назад — те же камни, та же акация, то же серое небо над головой и торчащая из-за куста грязная морда «Носорога», — но что-то неуловимо изменилось, как будто из этого места вынули жизнь — осторожно, не повредив оболочку.

— Алиса!

Молчание. Я кинулась к машине — внутри было пусто. Обратно к роднику — к воде, которая теперь не журчала, а текла беззвучно, как в немом кино. Не помня себя, я оббежала овражек по кругу, заглянула в углубление под каменным навесом, потом выбралась к джипу. Кусты… Роща… Ещё кусты… Выскочив на верхушку холма, я стала озираться по сторонам, насколько хватало глаз.

Никого и ничего.

Я металась от машины к кострищу, от кострища — дальше в ущелье, где ручей скрывался меж камней, потом обратно к машине, заглядывая за каждый камень, в каждую тень. Но ни Алисы, ни Оскара нигде не было. Ни следов борьбы, ни крови — они просто исчезли.

И тогда я закричала. Я кричала долго, срывая голос, пока он не превратился в хрип. А потом села на землю, обхватив голову руками.

«Вот и всё», — думала я. — «Вот так это и происходит. Ты расслабляешься на секунду, ты веришь, что всё ещё может быть хорошо — а потом мир напоминает тебе, кто ты такая… Ты — Лиза Волкова, которая потеряет всех, кто тебе дорог… Это не проклятие — это судьба, закономерность, аксиома, не требующая доказательств, потому что она сама — и есть доказательство… Ты всегда знала, что так будет. Знала — и всё равно позволила себе уснуть».

Я сидела и тупо смотрела на родник, а внутри меня росло что-то знакомое. Не боль, не ярость, не отчаяние — это было… облегчение. Мерзкое, липкое, как холодный пот, облегчение. Потому что теперь всё кончилось. Теперь не нужно бояться, не нужно контролировать, не нужно быть сильной. Можно просто взять пистолет и наконец использовать последнюю пулю по назначению. Логическое завершение. Наконец-то точка, а не запятая…

Рука сама потянулась к сумке, и пальцы сомкнулись на рукояти — привычно, почти автоматически. Вынув пистолет, я взвесила его на ладони. Холодный, тяжёлый. Надёжный. Единственная вещь в этом мире, которая никогда меня не подводила.

Сняла с предохранителя. Передёрнула затвор — патрон вошёл в патронник с железным щелчком — звук, который я узнала бы из миллиона других. Звук, после которого пути назад уже нет. И это было хорошо. Правильно. Честно.

Я поднесла ствол к лицу, и металл коснулся губ — холодный, безвкусный. Закрыла глаза и представила себе небо. То, которое видела с крыльца отчего дома — бесконечное летнее небо над пшеничным полем. То самое, под которым прожила целую вечность между жизнью и смертью. Если там, за чертой, что-то есть, пусть это будет оно. Пусть там будет ветер, что гонит золотые волны, и запах ячменя, и Джей, который бежит ко мне через поле, высунув розовый язык…

Палец лёг на спуск, я нажала…

И мир взорвался. Не болью, а звуком — оглушительным шумом родника, который выжег всё, — и я резко села.

Журчала вода. Куртка, которую я подложила Алисе под спину, лежала рядом — скомканная, ненужная. Девочки не было.

— Алиса!

Дёрнув головой так, что свело шею, я увидела её — Алиса сидела на корточках у самой воды, поодаль, и держала что-то в руках. Словно почувствовав мой взгляд, она повернулась и, сияя жизнерадостной улыбкой, вскочила на ноги. Подбежала ко мне, протягивая ладони, сложенные домиком.

— Посмотри, кого я нашла, — выпалила она, раскрывая ладони. — Смотри, какая хорошенькая!

На ладони сидела лягушка. Серая, блестящая, она выпучила раскосые глаза и просто сидела, даже не пытаясь выпрыгнуть из мягких девичьих ладоней. Она знала — здесь безопасно.

Я перевела взгляд с лягушки на Алису, с Алисы — на Оскара, который как ни в чём не бывало сидел у кострища, а потом заметила миску — ту, из походного набора, — которая стояла возле сумки с пистолетом, доверху наполненная жёлтыми ягодами.

— А это что? — спросила я, тупо глядя на миску.

— Это я нарвала, — буднично, без всякой гордости