Ворованные Звёзды - Александра К.

«Скорпионы»! — он рванул головой в сторону раненого бойца и двоих других. — Раненых — ТЫ ведёшь! Прикрываешь! Я и он, — кивок на второго уцелевшего стрелка, — прикрываем! Поняла?! ДВИГАЙСЯ!

Это не был приказ. Это был последний выдох, последняя воля, выкованная в адском горне. Они не «отходили». Они вырывались из гроба. Ценой того, что бросят упавшего «Архангела» на произвол судьбы. Ценой того, что будут бежать, подставляя спины. Ценой признания: этот проклятый мост они не удержали.

Ария, всё ещё давящая тошноту, встретила его взгляд. В глазах Рея не было упрёка. Не было ожидания. Была только сталь решения. И она кивнула. Коротко. Резко.

Она подползла к раненому «Скорпиону», на ходу сдирая последнюю дымовую гранату с разгрузки Рея.

— Держись за меня, — бросила она, и её голос прозвучал чужим, но твёрдым. Парень кивнул, его глаза за забралом были полны боли и шока.

Рей вскочил во весь рост, на мгновение став мишенью, и дал длинную очередь из пистолета-пулемёта в сторону сгущающихся силуэтов пиратов.

— ПОШЛИ!

Она рванула вперёд, почти волоча за собой раненого. В ушах ревело. В лёгких горело. Ноги были ватными. Но внутри, сквозь весь этот ад, сквозь вкус рвоты и страха, пробивалось одно-единственное, ясное, как лезвие, чувство.

Ярость. Всепоглощающая, слепая ярость.

На пиратов. На Домино, пославшего их сюда. На себя. На эту вселенную, устроившую такую бойню. На хрустящий под ногами мост, который вот-вот рухнет им в спину.

Они бежали. Отступали. Но этот ад — крики, запах, всесжигающий огонь — они уносили с собой. Он горел в их головах. Он навсегда въелся в лёгкие. И он требовал расплаты.

Они бежали. Не в порядке, не строем. Это был отчаянный, инстинктивный рывок к восточному пилону, где ещё держались «Скорпионы». Ария тащила за собой раненого бойца; его вес тянул её вниз, к гудящему, трещащему настилу. Рей отстреливался позади, выстрелы уже не были методичными — короткие, яростные очереди, чтобы хоть как-то замедлить преследователей.

Свист пришёл откуда-то сверху, справа. Он не был похож на звук пули. Он был длиннее, тоньше, словно нож, медленно разрезающий воздух.

— Мина! — успел крикнуть кто-то.

Рей рванулся к ней, толкая вперёд, под прикрытие полуразрушенной фермы.

Мир вздрогнул белым огнём.

Сначала не было звука. Был удар. Ощущение, будто снизу, сквозь настил, ударил великан кувалдой. Её отшвырнуло, оторвало от раненого. Она врезалась спиной во что-то железное, воздух с хрипом вырвался из лёгких. В ушах — высокий, пронзительный звон, заглушающий всё. В глазах поплыли чёрные и оранжевые пятна.

Она попыталась встать. Правая нога не слушалась. Вообще, не ощущалась. Она посмотрела вниз.

Ниже колена ноги не было.

Вместо неё — что-то красное, белое, искорёженное. Кости, похожие на обломки мела, торчали из рваного мяса. Сапог слетел и валялся в метре. Она видела собственную кость. И не чувствовала боли. Только странную, ледяную пустоту там, где должно было быть тело. Вокруг раны — ни крови. Пока. Только блестящие, влажные ткани и белизна.

Шок обрушился волной. Её затрясло — мелкой, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы. Зрение сузилось до туннеля, в конце которого маячила её собственная, уничтоженная плоть.

«Это не со мной. Это не моё».

Мысль была плоской, безэмоциональной, как сводка погоды.

А потом взгляд, скользя, зацепился за него. За Рея.

Он лежал метрах в пяти, навзничь. Раненый, которого они тащили, застыл неподвижно рядом. Над ними, на ферме, висел рваный клок дыма от разрыва. Рей шевельнулся. Попытался приподняться на локте. Шлем сбит набок, лицо залито кровью из рассечённой брови. Но он был жив. Он смотрел на неё, губы шевелились, но она не слышала слов.

И где-то за ним, в тумане вырисовывались фигуры. Пираты. Они видели попадание. Видели падение. И теперь шли добивать. Не спеша. Уверенно.

Именно тогда мир начал меняться.

Туман вокруг засверкал. Не светом — статикой, как на плохом голографическом экране. Тени от обломков на настиле зашевелились сами по себе, потянулись к ближайшим лужам — тёмным, маслянистым, которые, как она с ужасом поняла, были не водой.

А потом пришли голоса.

Ни слова. Шёпот. Вернее, память о шёпоте. Шелест последнего вздоха, скрип сжатых от боли зубов, тихий стон, застрявший в горле. Они не звучали в ушах. Возникали прямо в её сознании, напирали на виски изнутри густой, липкой массой. Она видела их — эти звуки. Над телом молодого пехотинца.

"Его звали… Как его звали?"

Она не знала. Колыхался бледный, полупрозрачный силуэт — отпечаток его последнего крика, застывший в воздухе. Над упавшим «Архангелом» висело марево ярости и боли системы обратной связи — оранжевое, колючее.

Каждая смерть вокруг, каждый всплеск агонии оставил после себя такой след. И теперь все они её видели. И тянулись к ней. К живому источнику. К тому, кто мог их почувствовать.

Она не могла это держать. Переполняло. Её собственная боль, холод пустоты в ноге, страх за Рея — всё смешалось с этим чужим, вторичным ужасом, который висел в воздухе. Она хотела закричать, чтобы это прекратилось. Но из горла вырвался лишь тихий, надрывный стон.

И вместе со стоном наружу хлынула волна.

Не сила. Отчаяние. Чистое, концентрированное отчаяние, которое искало форму. И нашло её не в энергии, не в щите. Оно нашло её в мёртвой плоти. В отпечатках.

Эта волна была не оружием. Она была разрешением — ржавым ключом, повёрнутым в замке, который никогда не должен был открываться. И за ним лежало не царство, а склеп.

Тот самый пехотинец, что лежал с пустым взглядом в небо, дёрнулся. Сначала палец. Потом кисть. Движения были не спазматическими, а методичными, будто кто-то в темноте на ощупь искал рычаги управления. Он поднялся, отталкиваясь локтями от липкого от крови и машинного масла настила. Звук был отвратительным — хруст застоявшихся суставов, шелест трения разорванной плоти о броню. Глаза под полуприкрытыми веками стали молочно-белыми, лишёнными радужки. Они не смотрели. Они наводились.

И не только он.

Пират с вывернутой взрывом грудной клеткой закачался и встал на колени. Из зияющей раны не хлестала кровь — сочилась густая, чёрная, как мазут, субстанция. Ещё один, десантник с оторванной ниже локтя рукой, поднялся, его культя бесцельно дёргалась в воздухе. Они вставали по обе стороны от невидимой линии фронта — пять, семь, десять тел. Их объединяло одно: отпечаток агонии, висящий над каждым, теперь обрёл проводника.

Первая группа пиратов, шедшая на зачистку, замерла в пятидесяти шагах. Их авангард, здоровенный детина в шрамах с тяжёлым пулемётом, фыркнул.

— Что за цирк? Эй, Малый, глянь,