Ворованные Звёзды - Александра К.

Рей, не отрывая от неё взгляда, резким движением бросил руку назад, заслоняя её собой.

— Опусти, — голос прозвучал хрипло, но неоспоримо. — Опусти оружие. Сейчас.

Но приказ не мог стереть того, что они видели. Доверие, хрупкое, построенное в бою, было не просто разрушено. Оно было осквернено. Превращено в нечто чудовищное.

Ария встретила взгляд Рея. В нём она прочитала всё. Ужас перед тем, что она есть. Боль от её раны. Ярость на судьбу. И ледяное подтверждение всех слов Домино, которое было страшнее любого обвинения.

Она не отключилась. Она осознала. Всю глубину. Всю цену.

Её губы дрогнули. Не в улыбке. Не в гримасе боли. Это было признание. Принятие. И бесконечный ужас перед тем, что она только что открыла в себе.

Она спасла их. И навсегда потеряла себя. И их.

Потом тьма, наконец, накрыла её — не как бегство, а как единственное возможное пристанище. Но даже в неё она унесла с собой холодное знание: дверь открыта. И закрыть её уже не получится.

Глава 17: Изгой и оружие

Она проваливалась в пустоту и всплывала клочьями. Проснулась от вибрации, отдававшейся в каждом зубе. Грохот — где-то далеко, но гул — близко, в самих костях. Воздух пах пылью, гарью и мочой. Под потолком развороченного терминала мигал аварийный свет: выхватывал из тьмы груды ящиков, силуэты в потёртой броне.

Чужая рука в перчатке приподняла ей веко. Луч фонарика ударил в мозг ослепляющей болью.

— Реакция зрачка есть. Тащите дальше. Быстрее.

Медик говорил хрипло — от усталости и дыма.

Мелькнула обрывочная мысль, но сознание снова потянуло вниз, в тёмные воды, где плавали искажённые лица и тянулся протяжный, нечеловеческий вой. Следующая «точка сборки» — невесомость в желудке. Резкий рывок, вдавливающий в жёсткие носилки. Ремни впивались в грудь. Сквозь наркотический туман долетали осколки фраз:

«…гравитационные аномалии на выходе…», «…приём на "Гаунте" готов…».

Её тело — отчуждённый груз — болталось на стыках реальности. Кто-то рядом застонал. Или это она? Неважно. Где-то в глубине памяти шевельнулось что-то тёплое, пушистое, похожее на хвост, но его тут же затопила волна тошноты и пронизывающего холода.

Здесь пахло иначе. Резко. Тотально. Антисептик забивал всё — даже память о порохе и крови. Металлический привкус озона от щитков. Глухой, ровный гул генераторов, встраивающийся в ритм сердца, — фоновая музыка стального улья.

Девушку передали в другие руки — быстрые, безличные. Ослепительный свет хирургических ламп. Жужжание сканеров. Холод геля на коже.

— Обширный некроз, биохимический агент… Тотальная ампутация ниже колена — единственный вариант.

Слова долетали как сквозь толстое стекло. Выбора не оставили. Её снова усыпили, пока мир «Гаунта» гудел вокруг, а тело укорачивали — подгоняли под стандарты выживания.

Тишина в лазарете крейсера была другой. Не предбоевая — натянутая струна. Не послевзрывная — глухая. Она была густой. Липкой. Намеренной.

Воздух, отфильтрованный до стерильной прохлады, обжигал лёгкие. Каждое движение на простыне отзывалось тупой, наркотической болью в виске и острой — где-то ниже, в том месте, которого… не было. Мозг посылал сигналы в несуществующие пальцы, заставляя их сводиться судорогой от фантомного напряжения.

Санитары появлялись возле койки как призраки. Говорили шёпотом — если говорили вообще. При смене капельницы или повязки их прикосновения были отточенными, быстрыми и холодными, как сталь скальпеля.

Когда она на секунды выныривала из забытья, то видела: соседи по палате — те, кто мог двигаться, — отворачивались к стене. Или слишком усердно делали вид, что спят. Один, с перебинтованной грудью, при её шевелении инстинктивно потянулся под подушку — к отсутствующей, должно быть, кобуре.

Сначала была просто растерянность. Туман в голове, тело — сплошная чужая боль. Потом сквозь туман, полезли осколки. Незрительные — сенсорные.

Вкус меди на языке, едкий, как батарейка. Давление в висках — будто череп вот-вот лопнет. А потом… звук? Нет. Не звук. Вибрация. Исходящая от неё самой.

От развороченных тел у блокпоста. Сквозь рёв двигателей и взрывы она чувствовала их пустые оболочки, дёргающиеся в такт её собственному отчаянию. И заставила их подняться. Подняться — и двинуться. Костлявыми, неуклюжими шагами. На пиратов.

Взгляд Рея, когда всё кончилось. В нём не было страха. Было знание. Ужасающее, окончательное. Так смотрят на реактор, вышедший из строя, который вот-вот прошьёт корпус световым клинком.

Взгляды остальных — отражение того же. Неблагодарность. Отстранённый ужас.

Она была не раненым товарищем. Даже не «тем псиоником». Она была явлением. Стихийным бедствием в человеческой оболочке. Тем, что нарушило естественный порядок: живые стреляют в мёртвых, мёртвые лежат смирно. А она стёрла грань.

В условиях осады, где каждый нерв оголён до сырого инстинкта, этот сбой системы простили бы медленной, героической смертью. Но она выжила. И теперь тишина вокруг была звуком карантина. Страх, лишённый выхода, быстро мутировал в отчуждение. А отчуждение — в тихую, молчаливую ненависть, которую слышишь кожей.

Так вот как оно, — прорезалась в голове мысль, острая и циничная. Сначала отнимают ногу. Потом — статус человека. На очереди что? Воздух?

Она была явлением. А явления, как известно, не имеют права на слабость. Тишина-ненависть вокруг стала ещё одним законом физики: отталкивание одинаковых зарядов. Но боль — та штука, что впивалась в виски и пульсировала в… в том, чего не было, — ломала эту аксиому. Боль пришла не волной. Она была здесь всегда — просто раньше глушил её гул седативных систем и общий шоковый фон. Теперь фон выключился. И осталось вот это.

Неострая, режущая боль раны. Хуже. Глухое, навязчивое присутствие отсутствия. Свербящий зуд в пятке, которой нет. Ломота в икре из воздуха. Мышечная память упрямо посылала команды в чёрную дыру под синтетическим волокном медицинского покрывала.

Мир виделся тепловыми контурами: живые тела — малиновыми пятнами, мёртвые — угасающими синими силуэтами у блокпоста. И этот… прилив. Чёрный, липкий, отчаянный. Не мысль — чистый инстинкт выживания, вырвавшийся наружу. Она дёрнула за ниточки. За те холодные, синие силуэты. И они послушались.

Костлявые, с вывернутыми суставами, они пошли. Не бежали — поползли, заковыляли, поднялись на осколках костей. Движение было ужасающе механическим, марионеточным. А она чувствовала каждую оборванную связку, каждый перелом — как будто это было её собственное.

И видела лица своих. Не пиратов — своих. Рея. Его глаза. В них не было страха перед мёртвыми. Был ужас перед ней. Перед тем, кто сидит в центре этой кошмарной паутины и дёргает за нитки.

— Ты что наделала? — вопрос висел в воздухе, громче любого взрыва.

Отчуждение в лазарете было всего лишь эхом