Ворованные Звёзды - Александра К.

Ирмы был спартанским: карты на стенах, голографический стол по центру, запах кофе, пыли и металла. В комнате было трое: сама Ирма, стоящая у карты с чашкой в руке, комиссар Энтони, курящий у окна, и Домино.

Домино стоял по стойке смирно, спиной к двери, но узнала его по жёсткой линии плеч, по чёрным с проседью волосам, собранным в короткий хвост. Он не обернулся.

— Оставьте нас, — сказала Ирма охранникам. Дверь закрылась.

Тишина стала иной — напряжённой, наэлектризованной.

Ирма отставила чашку и обернулась. Её голубые глаза, острые и проницательные, изучали Арию — бледное лицо, тёмные круги под глазами, неустойчивую позу на костылях. В её взгляде не было страха. Была усталая грусть.

— Садись, солдат, — сказала Ирма, указывая на стул. — Ты и так на ногах больше, чем должна.

Ария, стиснув зубы от боли и унижения, опустилась на стул, поставив костыли рядом. Энтони молча наблюдал, выпуская кольца дыма. Домино продолжал смотреть в стену.

— Тебе повезло, что ты жива, — начала Ирма, обходя стол. — И повезло, что Рей Кастор и ещё семеро твоих сослуживцев тоже живы благодаря тебе. Формально это героический поступок.

— Но, — произнёс Энтони, не меняя позы, — героизм, порождённый неконтролируемой силой, которую ты не понимаешь, — это не героизм. Это русская рулетка…

Ария вздрогнула. Его слова ударили прямо в незажившую рану её вины. Она попыталась что-то сказать, но Ирма подняла руку.

— Мы не для того, чтобы судить тебя за прошлые ошибки. Хотя у некоторых, — её взгляд скользнул к спине Домино, — это любимое занятие. Мы здесь, чтобы определить твоё будущее.

— Её нужно было обучить, — резко, не оборачиваясь, произнёс Домино. Его голос был низким, сдавленным, будто через силу.

— Обучить? — Энтони фыркнул. — Кто, ты? Ты, Домино, за десять лет не нашёл и часа, чтобы сказать ей: «Слушай, дитя, ты — псионик, как твои покойные родители»? Ты предпочёл прятать её, как стыдную семейную тайну! И где это привело? К публичному шоу на мосту и к ампутированной ноге!

Ария замерла. Слова прозвучали, как удары грома. Покойные родители. Псионик.

— Я дал клятву защитить её! — Домино, наконец, повернулся. Его лицо было искажено не яростью, а мукой. Изумрудный глаз горел. — Защитить от правды, которая могла её сломать! Защитить от тех, кто охотится за наследием «Феникса»!

«Феникс».

— Твоя клятва оказалась ей дороже, чем сама она! — Энтони отшвырнул окурок. — Ты защищал её, как вещь, как реликвию! А она — живой человек, который имел право знать, почему у него в голове взрываются чужие смерти.

— Вы оба, закнитесь.

Голос Ирмы прозвучал негромко, но с такой ледяной, не терпящей возражений силой, что оба замолчали. Она смотрела на них с холодным презрением.

— Ваши споры о её судьбе длились девять лет. Посмотрите на неё. Посмотрите на результат вашего «покровительства». Энтони, Домино — выйдите. Сейчас.

Энтони сжал губы, но, бросив последний взгляд на Арию, вышел. Домино задержался. Его взгляд встретился со взглядом Арии. В нём была буря — боль, вина, отчаяние. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Ирма повторила:

— Выйди, Домино. Дай мне поговорить с моей племянницей наедине.

Слово «племянница» повисло в воздухе, громкое, как выстрел. Домино вздрогнул, будто от удара. Он посмотрел на Ирму, затем снова на Арию, и в его глазах мелькнуло что-то вроде поражения. Он развернулся и вышел, не сказав ни слова. Дверь закрылась.

Ария сидела, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Слова кружились в голове, не складываясь в картину. Псионик. Покойные родители. Феникс. Племянница.

Ирма медленно подошла, придвинула второй стул и села напротив. Вблизи она выглядела ещё более уставшей, морщины у глаз казались вырезанными ножом. Но в её взгляде теперь была только бесконечная, горькая нежность.

— Мне жаль, что ты узнаёшь это вот так, — тихо начала она. — И в таком месте. Я Ирма Веспер. и я была… я есть сестра твоей матери. Ирены.

Мир остановился. Воздух перестал поступать в лёгкие.

— Моя… мать? — Ария прошептала, и её голос прозвучал чужим.

— Ирена Ито. А твой отец — Рэн Ито. Капитан флагмана клана «Феникс». Сильнейшие псионики своего поколения. И самые упрямые идеалисты, — голос Ирмы дрогнул. Она отвернулась, смахнула невидимую пылинку со стола. — «Феникс» был не просто кораблём. Это был дом. Клан. Семья. Ты родилась и росла там. А он… — она кивнула в сторону двери, — Домино, был твоим… нянькой, телохранителем, большим братом. Он обожал тебя. Ты дёргала его за хвост, заставляла читать сказки на языке тито.

Обрывки. Тёплый голос в темноте. Запах… озон и что-то ещё. Чёрный пушистый хвост, в который можно укутаться. Воспоминания, не как картинки, а как ощущения, хлынули, подгоняемые её словами.

— Что… что с ними случилось? — голос Арии стал хриплым, она старалась сдерживать накопившийся слёзы.

— Предательство, — одно слово Ирма произнесла с такой сконцентрированной ненавистью, что по коже пробежали мурашки. — Их выдали. Весь флот клана был уничтожен. Рэн и Ирена… они приняли бой, чтобы дать вам, тебе и Домино, время уйти. Они стёрли тебе память, чтобы спрятать тебя, чтобы боль не съела тебя заживо. А Домино дали клятву сохранить тебе жизнь. И хранить тайну.

Теперь слёзы текли. Беззвучно, обильно, смывая пыль и пепел с лица. Они текли за девочку, которая не помнила своих родителей. За корабль-дом, превращённый в пепел. За десятилетие тоски, которую она не могла объяснить. За все кражи, все побеги — бессознательные поиски ключей к себе.

— Почему… почему он не сказал? — выдавила она.

— Потому что он видел, как ты страдала от простых головных болей. Боялся, что правда, как и твоя сила, сломает тебя. Он пытался вырастить из тебя «нормального» человека в «нормальном» мире. Он ошибался. Мы все ошибались, — Ирма наклонилась вперёд. — Но слушай меня, Ария. Или, вернее… Ария Ито. Ты — не монстр. Наследница силы, долга и памяти. Твоя псионика — это не проклятие. Это дар твоих родителей. Твоя сила на мосту… оно было инстинктивным.

Ария закрыла глаза, но слёзы текли сквозь ресницы. Вся её жизнь — ложь, построенная на костях её настоящей семьи. Её агрессия, её бунт — крик украденной души.

— Мне страшно, — прошептала она, и в этом признании не было стыда. — Я не знаю, кто я. Я не чувствую свою ногу. Я слышу мёртвых. Я… я не справляюсь.

И тогда Ирма встала, обошла стол и, не говоря ни слова, крепко обняла её. Не как адмирал. Как тётя. Как последний живой родной человек. Её объятия были сильными, пахнущими кожей, порохом и чем-то неуловимо родным, женским — может,