Ворованные Звёзды - Александра К.

шаге, он — в трёх шагах сзади, словно часовой. Она смотрела на звёзды через огромные иллюминаторы. Он смотрел… на неё. На постановку ноги. На корпус. На баланс.

Иногда он бросал короткие реплики, лишённые всякого тепла:

— Ты заваливаешь корпус влево. Компенсируешь несуществующую слабину.

Или:

— Длина шага неравномерна. Процессор протеза подстраивается под твой хромой ритм, а не наоборот.

И она ненавидела его за эту точность. Потому что он почти всегда был прав.

В одну из таких прогулок они столкнулись с Реем.

Он вынырнул из бокового коридора, ведущего в тир, и замер, увидев их. Рей — высокий, жилистый, с лицом, которое казалось старше своих лет из-за шрама через бровь. Его пальцы нервно постукивали по бедру, повторяя привычный жест — щелчок несуществующего предохранителя. Глаза, обычно ясные и уверенные в прицеле, теперь метались, цепляясь за её лицо, за её новую ногу, за фигуру Домино позади.

— Ари… — произнёс Рей, и в его голосе прозвучала осторожность. — Вижу, ты… на ногах.

— На ноге, — поправила она. Опора на трость стала тяжелее.

— Да. Конечно. — Он переступил с ноги на ногу. — Я слышал, ты… выздоравливаешь.

— Реабилитируется, — уточнил сзади низкий голос Домино.

Рей кивнул ему, избегая смотреть в единственный глаз.

— Я как раз в тир. Освежаю навыки. Может… присоединишься? Когда-нибудь. Для памяти.

Ария почувствовала, как что-то внутри сжалось. Она почти сказала «да». Но увидела, как взгляд Рея скользнул по протезу, как напряглась мышца на его скуле.

— Боюсь, мои «сошки» теперь немного другие, — она с силой ткнула тростью в пол. — И дрожь в руках — не про точную стрельбу.

Рей замялся. Слова «всё наладится» застряли у него в горле.

— Как скажешь. Тогда… увидимся. Выздоравливай, Ари.

Он кивнул им обоим и почти бегом скрылся в коридоре. Его уход прозвучал громче любого разговора.

Ария стояла, сжимая набалдашник трости так, что узоры врезались в ладонь. Боль в культе пульсировала в такт учащённому сердцу. Внезапно свело икроножную мышцу — настоящую, живую, — будто тело выкрикивало свой протест.

— Он боится меня, — сказала она в пустоту.

— Он боится того, чего не понимает, — ответили ей сзади. — Он видел последствия. Не причину.

— А твоя реакция? — она, наконец, повернулась к Домино. — Почему ты не бежишь?

Домино медленно перевёл взгляд с пустого коридора на неё. В единственном глазе не было страха. Была тяжёлая, усталая ясность.

— Я уже знаю, каково это — терять себя, — произнёс он тихо. — И я дал клятву не позволить этому случиться с тобой. Даже если то, во что ты превращаешься, пугает. Особенно тогда.

На мгновение показалось, что титановая пластина, вшитая в его предплечье, едва дрогнула, будто от близкого разряда статики. Это было не утешение. Констатация факта. И в этой чудовищной, незыблемой правде оказалось больше честности, чем во всей неловкой жалости Рея.

— Продолжим, — отрывисто сказала Ария, разворачиваясь и делая новый шаг по галерее.

Шаг. Щелчок. Боль.

Но в этот раз, слушая звук своих шагов — один глухой удар подошвы, один металлический лязг, — она думала не о Рее и его страхе. Она думала о гранитной фигуре позади. О существе, которое, возможно, было единственным во всей вселенной, кто не боялся её «призраков».

Потому что сам был одним из них.

И это знание жгло изнутри холодным, ясным пламенем — куда страшнее любого страха.

Эпилог

Сначала исчез щелчок.

Не то чтобы совсем — железо не умеет исчезать бесследно, — но ритмичный, наглый звук её протеза перестал быть главной музыкой жизни. Две недели назад он ещё задавал темп: шаг — щёлк, шаг — щёлк. А теперь вместо него в тело въелся другой ритм: рокот шаттла, уносившего Арию с «Цитадели-7».

За иллюминатором росла громада «Гаунта-2». Не изувеченный ветеран, как прежний «Гаунт», а холодный, вылизанный ремонтом хищник — будто зверя вымыли, зашили, заставили улыбаться и снова выпустили на охоту. От одного вида по рёбрам пробегал мелкий озноб: всё тут будет иначе. И всё будет тем же самым.

Приказ Ирмы, пришедший вместе с билетом, был короткий, без сантиментов:

— Ты научилась стоять. Теперь научишься сражаться. На том, что осталось от твоего прошлого.

Ария сжала ручку кресла так, что побелели суставы. В виске отозвался знакомый гул — тот самый, что впервые зазвучал на «Цитадели». Сейчас был слабее, как эхо в пустом ангаре… или как зверь в клетке, который почуял знакомый запах.

Запах дома.

Запах «Феникса».

Рука сама потянулась к культе под штаниной. Даже сквозь ткань — холодный контур стержня, сухая геометрия металла, чужая, как чужие слова в собственном рту. «Фундамент», — с горькой усмешкой подумала она. Так называл протез Домино.

Но что построишь на фундаменте из боли и титана?

Крепость. Или тюрьму. Часто это одно и то же, просто табличка на двери разная.

Шаттл глухо ударился о стыковочный узел. Щелчки фиксаторов — короткие, деловые — и вибрация пошла по костям. По настоящим. По искусственным. Узнаваемая, почти родная дрожь металла.

Ария выдохнула.

Две недели относительного покоя закончились. Война возвращалась к ней. В другом лице, в другом металле — но с тем же вкусом меди на языке.

Три месяца на «Гаунте-2» оказались жизнью во чреве стального кита. После прорыва блокады корабль ушёл в нейтральный сектор, залёг там, как раненый зверь в тени. Вдали от фронта время текло под мерный гул двигателей и сухой перестук ремонтных дронов. Не «тишина», нет — просто фон, который съедал мысли, пока те не начинали скрипеть.

Для Арии эти месяцы стали мучительным перерождением. Продолжением той же войны на истощение, только без выстрелов — в стерильных залах медбазы, в тренажёрном отсеке, в собственном черепе.

Протез, который заказала Ирма, был чудом военной кибернетики: лёгкий, с обратной связью, с имитацией осязания — так говорили инженеры, будто «осязание» можно выдать по накладной. Но «своим» он так и не стал. Слишком идеальный. Слишком правильный. Слишком чужой.

Каждое утро начиналось одинаково — и всё равно каждый раз как маленькая казнь.

Она садилась на край койки, брала в руки полимерно-металлический каркас «Призрака-9». Холодный. Пустой. Лёгкий — от этого только хуже. Аккуратно со сжатыми зубами, натягивала гильзу на чувствительную кожу культи. Защёлки вставали на место с сухим, окончательным щелчком. Не звук крепления — звук замка.

Потом — тест.

Мысленная команда: согни колено.

Искусственные мышцы голени сжимались с едва слышным жужжанием — гладким, как дорогой лифт в здании, где тебе вообще не рады. Не было того живого, пусть и болезненного усилия, которое она помнила. Это