Ворованные Звёзды - Александра К.

— Твои первые шаги уже позади. Следующие будут твёрже. Завтра в девятьсот — новый сеанс в ортопедическом крыле. Там есть врачи, которые знают о «Молотах» больше, чем их создатели. Они настроят оболочку на стержень. Помогут заново научиться не просто ходить, а чувствовать опору.

— А что насчёт… другого? — спросила она тихо, избегая слова «призрак».

— С этим спешить нельзя. Да и не нужно. Один костёр тушат, пока не берутся за другой. Сначала ты должна уверенно стоять на земле. На обеих ногах. Чтобы, когда придёт время разбираться с остальным… чтобы ты не падала. — Он тяжело поднялся. — Я буду там. На каждом сеансе. Если захочешь.

— Зачем? — в её голосе снова щёлкнула стальная щепка. — Чтобы контролировать процесс? Убедиться, что твой актив вновь обретает стоимость?

Домино задержался в дверном проёме, и широкая спина почти заполнила свет.

— Чтобы ты знала: есть кто-то, кто видит, как тяжело тебе даётся каждый шаг. Даже если ты ненавидишь того, кто это видит.

Вышел, оставив дверь приоткрытой. Ария впилась взглядом в щель, в безликий свет коридора. Хотелось крикнуть ему вслед что-нибудь ядовитое — чтобы зашипело, чтобы отравило. Но под этим шевелилось другое, постыдное чувство: слабое облегчение.

Он не тащил её на полигон. А вёл её к врачам. Говорил о «стоять», а не «сражаться». Это было почти… заботой. Той самой, что обжигает сильнее презрения.

Она отвернулась к иллюминатору.

— Нет, — прошептала она звёздам. — Я отойду от него. Шаг за шагом. И первым будет этот.

На следующее утро в лаборатории, сияющей белизной, пахло антисептиком и подавленной болью. Инженер-протезист с утомлённым лицом объяснял калибровку тактильной обратной связи, а Ария, стиснув зубы, делала шаг по маркированной дорожке.

Щелчок. Шаг. Боль.

— Давление на пятку излишнее, — монотонно произнёс компьютерный голос. — Баланс нарушен.

Она взглянула на Домино. Он стоял у стены, в тени, скрестив руки на груди. Неподвижный, как скала. Его присутствие было таким же чужим, как протез, — и таким же неотвратимым.

— Не смотрите на него, — мягко сказала врач-реабилитолог, женщина с глазами цвета старых компасов. — Смотрите вперёд. Чувствуйте пол. Он не враг. Он — ваш новый фундамент. Примиритесь с ним.

— С кем? С полом или с фундаментом? — процедила Ария, делая следующий шаг. Искусственные мышцы голени сжались слишком резко, она качнулась.

Мгновение — и твёрдая рука легла ей под локоть стабилизируя.

Домино. Он подошёл неслышно.

— Я сама, — вырвалось у неё, и она дёрнула руку.

Его пальцы разжались без сопротивления. Но этот миг опоры — короткий, ненавистно-необходимый — повис между ними унизительной правдой.

— Твой фундамент, — тихо повторил он слова врача, отступая назад — сейчас кособокий. И злой. Это не улучшает баланс.

Она хотела крикнуть. Хотела, чтобы этот титановый обрубок отнял у неё последние силы, лишь бы не быть обязанной ему даже за такую мелочь. Вместо этого она заставила себя сделать ещё шаг. Потом ещё.

Каждый давался битвой — между волей и непослушным железом, между памятью о собственной лёгкости и тяжестью новой реальности.

Во время перерыва, когда она сидела, обливаясь потом, и массировала набухшую культю, Домино протянул ей бутылку с электролитом.

— Не надо, — отмахнулась она.

— Это не забота. — его голос оставался пустым, сухим. — Обезвоженные мышцы и нервные интерфейсы тоже работают хуже. Ты замедляешь процесс.

— А ты что, вдруг стал экспертом по бионике? — она с силой выкрутила крышку на своей бутылке, купленной по дороге. — Или это часть твоего долга — знать, как правильно ломать и собирать людей?

Он не ответил. Просто отпил из своей бутылки, глядя куда-то мимо неё — на схему нейросенсорных связей на стенде. Его молчание было плотнее любой стены.

К концу сеанса её шаг стал чуть менее деревянным. Компьютер одобрительно гудел. Врач улыбалась. Ария же чувствовала только леденящую усталость и горечь на языке. Когда она, уже на костылях, но с меньшей дрожью в руках, покидала кабинет, Домино шёл в трёх шагах сзади.

— Завтра, — сказал он не вопросом, а констатацией, когда они поравнялись с развилкой: её коридор вёл в жилой сектор, его — в доки.

— Что завтра? Ещё один увлекательный урок падения? — она даже не обернулась.

— Прогулка. Десять минут по кольцевой галерее. Без врачей. Без целей. Просто идти.

— Зачем?

— Чтобы научиться ходить для себя. А не для графика реабилитации.

Она замерла. Это прозвучало не как приказ, а как… предложение. Самый хрупкий мост, перекинутый через пропасть между ними.

— Буду решать завтра, — бросила она через плечо и пошла своей дорогой, отдаляясь от него с каждым щелчком костылей об металл пола.

Не стал её догонять. Просто стоял и смотрел, как её фигура — прямая и яростная даже в неуклюжести — удаляется. Отходила от него. Шаг за шагом. Так как хотела.

И с каждым шагом в её виске нарастал глухой, многообещающий гул, похожий на отзвук далёкого взрыва.

Реабилитация стала войной на истощение. Каждый день начинался и заканчивался болью — то глухой, ноющей в местах стыка живой плоти с титаном, то острой, стреляющей, словно током, когда «Молот-4М» неверно считывал импульс и дёргался коротким, роботизированным движением. Ортопедическая лаборатория стала для Арии и полем боя, и клеткой. Она училась не просто ходить — перепрошивать собственный мозг, заставлять его поверить, что холодный полимер и металл теперь тоже её тело.

Домино стал её тенью на этой войне. Молчаливой. Неотступной. Он не предлагал помощь — но она всегда была на расстоянии шага: поймать, когда она поскальзывалась на полированном полу; молча подать костыль, отлетевший после особенно неудачной попытки; вовремя отвести взгляд, когда от унижения и боли к горлу подступали слёзы. Присутствие его одновременно раздражало и… стабилизировало. Как якорь. Ненавистный, вросший в дно, но не дающий унести штормом собственной ярости и отчаяния.

— Ты делаешь это нарочно, — сказала она однажды, когда после сеанса дрожащие руки не слушались и отказывались застегнуть пряжку на ортопедическом ботинке. — Стоишь там, как укор. Чтобы я помнила, чья это вина.

— Моя вина — в твоём прошлом, — ответил он, не сдвигаясь с места. — Твоё настоящее — это твоя работа. И ты работаешь хуже, когда тратишь силы на поиск виноватых.

Он подошёл, опустился на корточки перед ней — массивный, тяжёлый в своей грузной силе — и быстрым, точным движением защёлкнул пряжку. Его пальцы не коснулись её кожи. Это было техническое действие.

И от этого — ещё невыносимее.

Прогулка по кольцевой галерее, которую он навязал ей как терапию, стала их странным ритуалом. Десять минут молчаливого шествия: она — с тростью и титановым щелчком в