Ворованные Звёзды - Александра К.

Но реальность под покрывалом была иной. Там не было привычной тяжести. Не было объёма. Там была… плоскость. Аккуратная, анатомически невозможная. Биополимерный бандаж туго стягивал культю; ничтожная выпуклость там, где должен был быть голеностоп, лишь подчёркивала пустоту. Настоящую, осязаемую — давящую тяжестью собственного несуществования.

Некротик. Подарок пиратских «гуманитарных» снарядов. Активный биологический агент, пожирающий плоть быстрее, чем наноботы ремонтного блока успевали её воспроизводить. Ткань чернела, отмирала, превращалась в ядовитый студень. Выбор был между смертью и… усечением. Ей не предлагали. Её скорректировали — как бракованную деталь на конвейере. Уложили под нейродампер, пока хирургический дроид отпиливал заражённое, наносил биогель на культю и интегрировал порты для будущего, гипотетического протеза. Всё во имя выживания. Во имя эффективности.

Теперь она лежала разобранная на части. Физически — неполная. Социально — изувер. Её карта личности переписывалась на глазах: солдат → явление → инвалид. И самое поганое: новая пустота под покрывалом оказалась идеальной метафорой. У неё забрали ногу — и вместе с этим ушла последняя иллюзия принадлежности. Осталось только чистое, безжалостное пространство, которое нужно было как-то заполнить.

Или смириться с тем, что ты навсегда — ходячая (хромающая) пропасть.

Момент пришёл не с криком. С тихим щелчком. Щелчком понимания: холодная игла входит — и рвёт всё на «до» и «после». Она решила сесть. Просто сесть.

Упереться руками в мат, оттолкнуться — как делала тысячи раз. Правая нога сработала на удивление чётко, мышцы живота напряглись. Левая… левая послала в мозг привычный сигнал готовности. И ничего. Не было упругого сопротивления. Не было толчка, завершающего движение. Тело завалилось вправо, неуклюже, будто её обманули. Стук сердца отозвался в висках глухими ударами. В ушах зазвенела высокая нота — та, что бывает перед потерей сознания. И тогда она посмотрела вниз.

Война ведь не берёт плату по частям, как скупой ростовщик. Работает как точный бухгалтерский дроид: проводит инвентаризацию. Актив: один пси-солдат, потенциал неизвестен, контроль нулевой. Пассив: угроза боевому духу подразделения, расход медикаментов. И выносит вердикт: для баланса счёта необходимо списать актив.

Нога — это просто первая, самая очевидная строка в длинной колонке отчёта. За ней последуют другие. Возможность ходить в строю. Доверие сослуживцев. Самоидентификация. Чётко, до чистой строки — пока от целого человека не останется голый, безликий дебет: «явлению» присвоен инвентарный номер и место в стороне от живых.

Рей приходил. Не как другие — для галочки в отчёте о моральном состоянии или чтобы бросить взгляд на диковинку.

Появлялся, когда смена заканчивалась, и садился на пустой стул, отодвинутый от её койки. Своим телом — плотным, знакомым — он занимал пространство, отгораживая её от остальной палаты невидимым, но ощутимым барьером. Он пах порохом, дезраствором и потом — обычным, человеческим потом, а не стерильным ужасом этого места.

Его действия были методичными, почти механическими. Слишком правильными.

Он не спрашивал. Просто брал со столика стерильный пакет, вскрывал его резким, узнаваемым движением — и руки, те самые широкие, сильные руки, которые ещё пару недель назад знали тело Арии куда более интимно, теперь выполняли выверенный алгоритм.

Снять старую повязку с головы — там, где тонкие капилляры в носу лопнули от перенапряжения, а в мозгу плавали микроразрывы: «откат», как сухо называли это медики. Обработать антисептиком. Наложить новую. Ни единого слова. Но когда его пальцы касались кожи у виска, они на секунду замирали. Не дрожали — нет. Будто калибровали: сверяли память осязания с новой, хрупкой реальностью.

Та же процедура — с культёй. Он откидывал одеяло, и воздух лазарета касался обнажённого, туго затянутого биополимером усечения. Делал всё безупречно, но взгляд в этот момент становился стеклянным. Смотрел сквозь. Как будто он не видел её плоти — а читал техзадание по уходу за повреждённым имуществом.

А она лежала, застывшая, пытаясь дышать ровно. Стыд поднимался по горлу горячей, едкой волной. Не стыд перед фантомной конечностью — перед ним. Перед тем как он теперь её видит.

Не Арию — ту, что могла пошутить над пайком, снять на излёте сложный тренажёр в спортзале, что в темноте их крошечной каюты смеялась тихим, сдавленным смехом. А это… это.

Обрубок. Ходячая аномалия. Уродливая, сломанная вещь, от которой пахло озоном пси-выброса и страхом.

— Не смотри так, — кричало внутри. Узнай меня. Просто узнай.

Но она боялась: он уже не может. Что мост стёр её лицо так же безвозвратно, как хирургический дроид — её ногу.

И тогда она смотрела на его лицо — и видела там не молчаливую поддержку, а поле боя. В его глазах шла тихая, беспощадная война, страшнее любого артобстрела.

Солдат в нём видел неконтролируемое оружие, источник угрозы для взвода, и оценивал её по новой шкале: «польза/риск». Мужчина в нём видел изувеченное женское тело и отшатывался — не от брезгливости, а от беспомощной ярости, от невозможности исправить, защитить.

А тот человек, который знал запах её кожи на рассвете и форму её смеха… смотрел на неё как на незнакомца. На пришельца, занявшего тело его любимой. В его взгляде была паника. Глубокая, экзистенциальная паника человека, который вдруг осознал: он делил постель и страх с чем-то, чего не понимает. С силой, которая умеет шевелить мёртвую плоть. Он не спрашивал. Ни «Как ты?» Ни «Что это было?»

Его молчание было громче любого крика. Оно было стеной. Стеной из обломков доверия, страха и того ужасающего знания, которое она прочитала в его глазах на мосту. Он отгораживался.

А она не могла говорить. Не потому, что не хотела. Потому что любой звук, вырвавшийся из её горла, казался фальшивым — звуком, который издаёт «явление». Она боялась, что голос выдаст что-то чужеродное. Что даже попытка объяснить станет ещё одним актом насилия над тем, что от них осталось. Их диалог свёлся к языку процедур: сдержанное дыхание, щелчок застёжки, шелест бинта. Новый язык был эпитафией. Он хоронил их. Молча. Аккуратно. С медицинской точностью.

Двое бойцов из личной охраны командования, с каменными лицами. «Рядовую Ферденардес к адмиралу Веспер. Вы можете идти?» Ирония вопроса висела в воздухе. Она могла только опереться на костыли, которые ей выдали утром. Каждое движение отзывалось болью в несуществующей конечности и унижением.

Их проводили в относительно уцелевшее административное здание терминала, где теперь размещался штаб. Проходя по коридорам, она ловила на себе взгляды. Не любопытные — остекленевшие, полные суеверного страха. Шёпот затихал за её спиной. Она была не просто инвалидом. А монстром, которого боялись потревожить.

Кабинет адмирала