Перелом - Дмитрий Лим

— Так вот ты какой, учётчик с третьего уровня, — протянул торговец, оглядывая мою «приёмную», то есть единственную комнату склада, где стоял стол и пара стульев. — Говорят, ты лёгким движением руки превращаешь жир в серебро.

— В чистоту, — поправил я, не вставая из-за стола. — Серебро — это лишь побочный эффект.

Торговец скептически хмыкнул.

— Мыло… — он произнёс это слово так, будто пробовал на вкус прокисшее молоко. — У меня есть пепел и вода. Зачем мне платить тебе монеты за то, что делает прачка?

Я молча достал из ящика два куска.

Один — дешёвое, хозяйственное мыло, грубое, серое, но отлично смывающее грязь.

Второй — моя гордость, мыло с добавлением толчёной мыльнянки и парой капель эфирного масла, которое я выжал из кореньев, купленных у одного из бродяг. Оно было гладким, чуть желтоватым, и от него исходил тонкий, свежий аромат, разящий наповал в этой вонючей каменной братии.

— Помойте руки, — я подвинул к ним таз с водой. — Одной рукой — с вашим пеплом. Другой — с моим мылом.

Торговец неохотно взял кусок. Плеснул водой. Начал тереть ладони. Пена поднялась белая, густая. Он замер, втянув носом воздух. Запах трав — мяты и чего-то цветочного, слабого, но упрямого — ударил ему в ноздри, перебивая вечный смрад Ствола.

— Чисто и… и приятно, — пробормотал он, с удивлением разглядывая свои руки, с которых сошла не только грязь, но и въевшаяся въедливая вонь жира и лука.

— Это базовое, — я указал на серый кусок. — А вот это, — я подвинул желтоватый брусок, — для тех, кто хочет не просто быть чистым, но и пахнуть так, будто он не из каменной задницы, а с залитых солнцем лугов. Оно смягчает кожу. Женщины на верхних ярусах сдохнут от зависти, если их мужья будут пахнуть так, а не конским потом и пеплом. Они захотят себе такое же.

Мастер цеха, наблюдавший за этим, потянулся к желтоватому куску. Понюхал. Его ноздри затрепетали.

— Сколько? — коротко спросил он.

Я назвал цену. В три раза выше, чем на третьем уровне. Глаза торговца полезли на лоб, но мастер цеха даже не моргнул. Для него это были копейки по сравнению с тем новым статусом, который давало обладание такой вещью.

— Мы возьмём пробную партию, — процедил мастер. — Десять кусков этого… с запахом. И вон того, серого, для моих подмастерьев. Но если это всё обман и фокусы…

— Качество — это единственное, что у меня не падает, — отрезал я. — И ещё. Я слышал, у вас болят суставы от сырости. У меня есть мазь. На основе жира змеи и вытяжки из болотного корня. Втирать на ночь. К утру будете махать саблей, как двадцатилетний.

Я выложил на стол два глиняных горшочка с мазью. Это был блеф — никакой змеи там не было, только барсучий жир, воск и настой жгучего перца с какой-то травой, от которой слегка немела кожа. Но эффект согревания был реальным, а для тех, кто целыми днями сидел в сырости, это было спасением.

Они ушли, оставив на столе пригоршню хороших серебряных монет. Мой крючок был проглочен. Теперь они вернутся. И приведут других. Богачи не могут терпеть, когда у соседа есть что-то, чего нет у них.

Но вот какая была незадача… запасы реально хорошо пахнущих трав подходили к концу. Это я понял, когда Лили молча поставила передо мной пустой кувшин из-под масла мыльнянки и так же молча на него посмотрела. Больше слов не требовалось: заготовки, которые я делал ещё по приезду, закончились. То, что росло в расщелинах Ствола или продавалось на нижних рынках, было мусором. Сушёная крапива, чахлый чабрец, какие-то корешки, от которых пахло скорее плесенью, чем чем-то съедобным.

Я мог делать хорошее мыло, но не роскошь. А роскошь пахла иначе. Она пахла лугами, хвоей, цветами, которые я помнил по своему прошлому миру и которых здесь, в каменной яме, не существовало в принципе.

Мне нужны были люди снаружи. Люди, которые умеют ходить по земле, а не по каменным плитам.

Через три дня после визита богачей я отправился на поиски. Сеть слухов третьего уровня — вещь капризная и ненадёжная, как гнилая лестница в шахте. Но если знать, куда плеснуть масла, колёса начинают крутиться. Я плеснул: через Гурга пустил слух, что покупаю травы. Не аптечные корешки, не сушёные грибы, а именно травы. Пахучие. Свежие. И плачу за них очень хорошо.

Ждал я недолго. На четвёртый день Гург явился ко мне сам, таща за рукав какую-то тощую фигуру.

— Макс, — выдохнул чистильщик, глотая воздух, как рыба. — Говорят, тебе носы нужны. Ну, которые чуют. Вот, веду.

Фигура оказалась мужиком лет сорока, жилистым. Лицо — красный кирпич, обветренный до такой степени, что кожа походила на старую кожу варга. Жёлтые усы, неопрятные и широкие, топорщились в стороны, как кустики на скале. За его спиной стояли ещё двое: один молодой, лет двадцати, с такими же обветренными щеками и шустрыми глазами; второй — постарше, молчаливый, с лицом, словно он дерьмо всю жизнь нюхает.

— Звать Ирк, — представился усатый, кивнув. — Это Лют и Мох. Мы бегунки.

— Бегунки, — повторил я, оглядывая их. — Это значит, вы выходите за стены?

— Выходим, — кивнул Ирк. — Когда есть зачем. Караваны провожаем, иногда до самых предгорий. Иногда просто так шастаем, ищем, что можно подобрать. Шкуры, рога, корешки разные. Живём тем, что камню не нужно.

— А камню много чего не нужно, — хмыкнул молодой, Лют. — Камню только жри и спи.

Я жестом предложил им сесть на скамью у стены. Сами не сели — скорее, свалились, как мешки с песком. Усталые, голодные. Именно такие мне и требовались.

— Пьёте? — спросил я, доставая кувшин с брагой Лейны.