Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Она замерла, прислушиваясь. Девочки, уже устроившиеся в кроватях, притихли. «В последний час… — разнеслось по квартире. — Передаем сообщение Советского Информбюро…»

Она не верила своим ушам. Слова были простыми, сухими, но за ними стояло то, о чем она мечтала все эти долгие месяцы. «…Войска Западного фронта под командованием Маршала Советского Союза Жукова, Георгия Константиновича…»

Александра Диевна прижала руку к груди, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Это о нем, о Георгии… Он там, в Берлине, который взял штурмом. Она не слышала остального — слова слились в один сплошной гул, в котором слышалось только имя мужа.

— Мама? — окликнула ее Элла, младшая дочь, подняв голову с подушки. — Что случилось?

— Война кончилась, доченька, — ответила она, и голос ее дрогнул. — Папа победил. Мы победили.

— Папа приедет? — спросила старшая, Эра, уже стоявшая на кровати.

— Приедет, — сказала Александра Диевна. — Обязательно приедет.

Она подошла к окну. На улице уже собирались люди. Кто-то выбегал в пальто нараспашку, кто-то, не одеваясь, выглядывал из окон. Слышался смех, крики «Ура!», кто-то пытался петь, но голос срывался от волнения.

— Собирайтесь, — сказала она дочерям. — Идем на площадь.

Они оделись быстро, наспех, накинув платки. В прихожей Александра Диевна задержалась на мгновение, глядя отражение в зеркале — не постарела ли. Рассмеялась, выскочила за дверь.

— Слава тебе, Господи, — прошептала она. — Все кончилось.

На улице их подхватила людская волна. Люди шли к площади, обнимались незнакомцы, плакали старухи, смеялись дети. Кто-то нес красный флаг, кто-то размахивал шапкой. Снег хрустел под ногами, но мороз не чувствовался — от тепла тел и эмоций было жарко.

На площади уже собралась огромная толпа. Репродукторы повторяли сообщение, и каждый раз, когда звучали имена Жукова, Ватутина, Рокоссовского и других военачальников, площадь взрывалась ликованием.

— Мама, а папа видит это? — спросила Элла, глядя на небо, где уже гремели первые залпы салюта.

— Видит, доченька, — ответила Александра Диевна. — Он сейчас далеко, но он все видит.

Она подняла голову к небу, где одна за другой вспыхивали разноцветные гроздья салюта. Где-то там, за домами, за лесами, за полями, на земле поверженной Германии, ее муж может быть тоже смотрел на небо и любовался огнями.

Алесандра Диевна обняла дочерей, прижала их к себе, и стояла так, глядя на салют. Вокруг гудела толпа, гремела музыка, кто-то плакал, кто-то плясал. Война закончилась. Начинался мир. И в этом мире у нее был муж, у детей был отец, а у страны — Победа.

— Спасибо тебе, Георгий, — прошептала она. — Спасибо тебе, Родина.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 20 ноября 1941 года.

Я кивнул Грибнику, и Бормана увели. Через час привели Геббельса. Он был даже меньше ростом, чем я ожидал. Худой, с острым лицом и потускневшим взглядом. Трудно было представить, что эта мартышка пудрила мозги миллионам.

— Господин Маршал, — с вызовом сказал министр пропаганды на довольно приличном русском, — вы, наверное, гордитесь своей победой.

— Я горжусь своей армией, своим народом, своей страной, — ответил я. — А вы, господин Геббельс, чем гордитесь?

Тот усмехнулся, но усмешка эта была кривой, нервной, как на карикатуре Кукрыниксов.

— Я горжусь тем, что мы не сдались. Мы сражались до конца.

— Это вы-то сражались до конца? — переспросил я. — Забились, как крыса, в подвал и даже застрелиться не сумели.

Министр пропаганды посмотрел на меня с ненавистью, но промолчал.

— Чтобы вы ни говорили, веры вам нет, — продолжал я. — Вы — мастер лжи. Вы врали немецкому народу, врали миру, врали самим себе. И теперь вы сидите передо мной — живое доказательство того, что ложь не работает.

— Мы проиграли войну, — выдавил он, — но идея бессмертна.

— Идея? — я усмехнулся. — Ваша идея была построена на крови, ненависти, уничтожении миллионов людей. И теперь эта идея мертва. Как мертвы многие из тех, кто верил в нее.

Геббельс опустил голову. Я видел, как дрожат его пальцы.

— Что вы хотите от меня? — спросил он.

— Я хочу, чтобы вы публично признали свою вину, — сказал я. — Признали, что вы сделали с Европой, с Советским Союзом, со своим народом. Это не поможет вам избежать суда, но поможет вашей семье. Жене, детям.

Он вздрогнул, услышав это, спросил:

— Что с ними будет?

— Мы не воюем с женщинами и детьми, как вам уже было сказано, но учитываем готовность нацистских преступников сотрудничать со следствием.

Министр нацистской пропаганды поднял глаза. Теперь в них не было ни намека на фанатизм.

— Я расскажу вам о пропагандистских структурах, — сказал он тихо. — О том, как мы управляли сознанием масс.

— Начинайте, — сказал я.

Глава 17

Геббельс помолчал, видать, собираясь с мыслями. Понятно, что говорить правду такому брехуну было нелегко. Отвык. Потом заговорил — тихо, монотонно, с трудом подбирая слова, словно читал лекцию без подготовки.

— Пропаганда, — начал он, — это не просто информация. Это искусство управления массами. Я понял это еще в двадцатые годы, когда мы только начинали. Немецкий народ был раздроблен, унижен, озлоблен после Версаля. Ему нужна была идея, за которую можно ухватиться. Мы дали ему эту идею.

— Идею ненависти, — сказал я.

— Идею величия, — поправил он. — Ненависть была лишь инструментом. Главное — создать образ врага. Евреи, большевики, плутократы — они были нужны нам, чтобы сплотить нацию. Человек, у которого есть общий враг, становится управляемым. Он готов отдать свою свободу, деньги, жизнь, лишь бы победить этого врага.

Он умолк, заерзал, устраиваясь поудобнее.

— Продолжайте, доктор Геббельс, — подбодрил его я.

— Мы контролировали все. Каждую газету, каждую радиостанцию, каждый фильм. Я создал Имперское министерство народного просвещения и пропаганды. Мы не просто запрещали неугодное — мы создавали новую реальность. Люди должны были видеть мир таким, каким мы хотели его показать.

— Как вы этого добивались? — спросил я.

Он оживился. Видно было, что эта тема — его жизнь.

— Во-первых, простота. Мы никогда не использовали сложных конструкций. Только короткие, эмоциональные лозунги, которые легко запоминаются. «Один народ, один рейх, один фюрер». «Кровь и почва». «Евреи — наше несчастье». Повторяли их снова и снова, пока они не въелись