Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

в подсознание… Во-вторых, тотальность. Мы проникли во все сферы жизни. Школы, университеты, кинотеатры, театры, даже досуг — все было подчинено пропаганде. Дети с раннего возраста воспитывались в Гитлерюгенде. Они не знали другой правды… В-третьих, средства. Радио стало нашим главным оружием. Мы продавали и даже раздавали бесплатно простенькие и дешевые в производстве «народные приемники», устанавливали громкоговорители на улицах, в кафе, на заводах. Каждый немец слышал наш голос. День и ночь радиостанции Германии славили фюрера, восхваляли его гений, его патриотизм… В-четвертых, зрелищность. Массовые митинги, парады, факельные шествия. Нюрнбергские партийные съезды. Люди хотели быть частью чего-то великого. Мы давали им это чувство. Они выходили с митингов охваченные энтузиазмом, готовые идти за нами куда угодно.

Глава немецкого «министерства правды» остановился, перевел дух.

— И самое главное, — сказал он тихо, — мы создали альтернативную реальность. Люди перестали отличать правду от лжи, потому что ложь стала единственной доступной им правдой. Мы не просто обманывали — мы перестраивали их сознание. Они начинали верить в то, во что мы хотели, чтобы они верили.

Я затушил папиросу.

— И вы гордитесь этим?

Геббельс опустил голову.

— Я горжусь тем, что мы сделали это профессионально. Мы создали систему, которая работала, управляя миллионами. Это был триумф инженерии человеческих душ.

— И что теперь? — спросил я. — Ваша система рухнула. Ваша империя — в руинах. Ваши вожди либо мертвы, либо ждут суда. Что осталось?

Он молчал. Было видно, что ему нелегко ответить на этот вопрос. Ведь тот, кто непрерывно лжет, сам перестает отличать ложь от правды, даже в своей собственной голове. Не дождавшись от него реакции, я сказал:

— Осталась правда, которую вы пытались уничтожить. Она вернулась. И теперь вы будете отвечать за каждое слово, которое выплеснули в эфир. За каждую жизнь, которую вы сожгли в огне своей лжи.

Министр пропаганды обреченно кивнул.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал, что это кончится так, но я не мог остановиться. Никто из нас не мог.

— Могли, — ответил я. — Только не захотели.

Я кивнул Грибнику, и Геббельса увели. Оставшись один, я подошел к окну. Берлин лежал в руинах, но жизнь уже возвращалась в него. Война закончилась. И теперь мы должны были строить мир — на тех же руинах, которые оставила после себя геббельсовская пропаганда.

Москва. 21–22 ноября 1941 года.

Самолет британских ВВС, небольшой «Дуглас» с опознавательными знаками нейтральной Швеции, приземлился на бетонную полосу, которую уже успели расчистить от снега. Из него вышел высокий, сухопарый мужчина в дорогом твидовом пальто и в котелке.

Это был профессор Гарольд Спенсер-Джонс, королевский астроном, член Лондонского королевского общества. Он выглядел именно так, как и должен выглядеть ученый, приехавший на конференцию, — рассеянный и сосредоточенный, погруженный в свои мысли.

В аэропорту его встретил представитель Академии наук СССР — молодой, энергичный сотрудник в очках и с блокнотом, которого звали Иваном Петровичем Сорокиным. На самом деле — это был сотрудник НКГБ.

— Здравствуйте, мистер Спенсер-Джонс! — сказал он на безупречном английском. — Добро пожаловать в Москву! Надеюсь, перелет был комфортным? Я Сорокин, сотрудник Государственного астрономического института имени Штернберга.

— Благодарю вас, мистер Сорокин, — ответил профессор по-русски, пожимая протянутую руку. — Перелет был долгим, но я рад, что наконец-то добрался до вашего прекрасного города.

Они сели в машину, которая направилась в центр столицы. По пути королевский астроном с интересом разглядывал московские улицы, но в его взгляде сквозило не только любопытство, присущие приезжим.

Он подмечал все, и количество военных на улицах, и преобладание грузового транспорта, и множество магазинов и кафе. Красная Москва жила своей жизнью, но чувствовалось, что война только что закончилась.

— Мы разместили вас в гостинице «Националь», — сказал Иван Петрович, когда машина остановилась у высокого здания. — Конференция начнется завтра. Сегодня вы можете отдохнуть. Если захотите осмотреть город, я к вашим услугам. Вот мой телефонный номер.

И он протянул ему визитную карточку. Спенсер-Джонс поблагодарил, поднялся в номер, куда служащий гостиницы принес чемоданы. Астроном запер дверь, опустился на стул, достал блокнот. Начал записывать свои первые впечатления, чтобы ничего не забыть.

В его голове крутились вопросы, на которые он должен был найти ответы. На следующий день, после пленарного заседания конференции в здании ГАИШ, королевский астроном разговорился с одним из видных советских физиков, пожилым академиком.

Академик явно избегал некоторых тем, но Спенсер-Джонс был настойчив. Он задавал осторожные вопросы о новейших достижениях в области физики, упоминал о последних работах в области ядерных исследований на Западе. Неподалеку маячил Сорокин.

— Скажите, профессор, — спросил он как бы невзначай, — слышали ли вы о возможности использования внутриядерной энергии в практических целях? В Англии ведутся некоторые дискуссии на этот счет.

Академик замялся, отвел взгляд и заговорил о чисто теоретических изысканиях, но королевский астроном заметил, как его собеседник нервно перебирает листы бумаги. Это было не просто волнение — это была настороженность, которую ученый не мог скрыть.

Уже возвращаясь в гостиницу, Спенсер-Джонс записал в блокнот, пользуясь понятным только ему шифром: «Советские физики нервничают при упоминании ядерной тематики. Вероятно, информация об испытаниях верна».

Королевский астроном понимал, что это не прямое доказательство, но в сочетании с полученными ранее данными, включая зафиксированный метеорологическим зондом всплеск радиоактивности и письмо Канариса, это было еще одним подтверждением.

Приняв предложение «мистера Сорокина» послужить ему гидом, гуляя по советской столице, Спенсер-Джонс зашел в книжный магазин на улице Горького, где купил несколько научных и научно-популярных журналов.

Ему хотелось проверить одну гипотезу, которая гласила, что в СССР есть ученые и научные журналисты, которые знают больше, чем говорят и это должно прорываться в открытых публикациях.

Тщательно изучив все статьи, которые могли бы иметь, пусть самое отдаленное отношение, к интересующей его тематике, королевский астроном принял быстро заполнять свои, как он считал, совершенно секретные записи:

«Имеются косвенные признаки того, что советские ученые достигли значительного прогресса в области ядерной физики. Характер их ответов на мои вопросы, их напряженность при обсуждении этой темы, а также ряд открытых публикаций позволяют предположить, что информация о проведении испытаний атомной бомбы является достоверной. Однако прямых доказательств я не получил. Рекомендую продолжить сбор информации».

Лагерь для военнопленных № 285, окрестности Берлина. 24–25 ноября 1941 года.

Лагерь был обнесен двойным рядом колючей проволоки, с вышками через каждые двести метров. На них стояли часовые с автоматами и были установлены