Американский вояж - Алекс Русских

действительно настроились долго ждать. Некоторые пассажиры начали негромко обсуждать с соседями будущие перспективы, другие предпочли откинуть спинки кресел и немного поспать.

Подумав, я тоже решил подремать, но не успел, самолет вздрогнул, из-за чего в салоне моментально смолкли все разговоры. Последовало еще пара слабых толчков, и мы куда-то медленно поехали. Похоже, наш аэроплан зацепили буксировщиком и теперь перемещают на отдельную стоянку, подальше от зданий аэровокзала.

На новом месте пришлось ждать еще добрых полтора часа. Даже подремать толком не получалось из-за уставших от долгого сидения пассажиров. Народ ходил по проходу, постоянно задевая спинку крайнего кресла в моем ряду. Я плюнул, поднял подлокотники и улегся на трех сидениях, подложив под голову верный рюкзак. Только ноги пришлось поджать, а то бы они в проходе торчали. Закрыл глаза, оставив только небольшую щелочку. Пусть думают, что я сплю. Рядом остановился бортинженер, посмотрел, как я устроился и ничего по этому поводу не сказал, просто стоял, нервно теребя в руке сигарету.

— Товарищ, извините, можно вас, скажите… вы ведь в экипаже? — послышался еле слышный шепот.

Я осторожно глянул в щель между спинок кресел. Странно, семьи с ребенком, находившейся там раньше, не было. Их место занял мужичок средних лет предельно интеллигентного вида. Ага, это он к члену экипажа обращается.

— Как вы думаете, что теперь будет? Нас выпустят? — тем же конфиденциальным до нелегальности шепотом пассажир продолжил расспросы.

— Не знаю. От нас сейчас ничего не зависит. Мы и выйти не можем, пока трап не подгонят. Так что ждем указаний от местных властей, — ответил бортинженер, окончательно смял сигарету, на собеседника он не глядел.

— А с самолетом что теперь будет? Его вернут обратно? Или… конфискуют? И как мы тогда обратно полетим?

— Это уж как решат, — инженер помолчал, потом, вздохнув, продолжил, — Вы лучше о себе подумайте. Вам-то домой надо, да, всем нам надо.

— Домой, — интеллигент дрожащей рукой пригладил волосы, — А пустят нас обратно? После всего этого всего. Вдруг нас тут задержат? Или вышлют куда-нибудь. А потом уже наши нас во всех грехах обвинят, сделают виноватыми.

Бортинженер кинул на меня быстрый взгляд, потом, видимо, решив, что я сплю, наклонился к собеседнику, понизив голос ости до шепота:

— Если бы знать. Я вот думаю: как там в Союзе отреагируют? Нас же… не просто так пропустили, — он сглотнул, уставился куда-то в салон, — Произошел угон, будут трясти. С пассажиров взятки гладки, а нам.

Инженер обреченно махнул рукой.

— Но мы же все совершенно ни при чем! И пассажиры, и вы все тоже! Мы даже не знали, куда летим, пока не объявили, — горячо перебил его интеллигент.

— Это вы знаете, я знаю. А там разбираться будут долго. А пока — ждем, — бортинженер оглянулся на дверь кабины, — Плохо, что кабину так и не открыли, сейчас бы с диспетчером поговорили, может, что-то бы и прояснилось.

— А вы… вы сами как? Переживаете? — задал вопрос мужичок.

— Переживаю — это мягко сказано, — криво усмехнулся член экипажа, — У меня семья в Якутске. Жена. Дети. Мальчик и… еще один мальчик. Что им скажут? Что я «предатель»? Или «перебежчик»? А если никто разбираться не станет?

— Да нет, не могут так, мы же не виноваты, — горячо зашептал пассажир.

— В том-то и дело. Виноватых обязательно найдут, не найдут, так назначат. А, правда — она потом. Если до нее дело вообще дойдет, — горько усмехнулся инженер, — Вы просто летели, вам никто ничего не скажет, а мы вместе с этим гадом работали. Вот и законопатят куда-нибудь, куда Макар телят не гонял. Так, на всякий случай, и летать придется только на Ан-2, а то и вообще спишут из летного состава.

— Мне старшего научного сотрудника должны были дать, — признался интеллигент, — Сейчас уже не знаю.

В наступившей паузе стали слышны чьи-то неразборчивые разговоры, кто-то похрапывал, кто-то негромко всхлипывал.

— А если попроситься остаться? Здесь, в Америке. Говорят, тут люди свободно живут, — очень осторожно произнес пассажир.

— Вы это серьезно? — бортинженер впился в глаза пассажира, — Думаете, тут вас ждут? С документами, с работой? С языком? А семья ваша — как? Вы же не один на свете. Вот вы знает английский?

— Со словарем.

— А здесь нужно без словаря.

— Ну, учат же люди, — возразил пассажир.

— Лет вот вам сколько? — спросил инженер.

— Сорок четыре.

— И вы в таком возрасте рассчитываете выучить язык, и устроится в научный институт? У вас такие уникальные знания? — сарказмом бортинженера можно было комаров травить.

— Да нет, какие там уникальные, рядовой сотрудник, — пассажир опустил взгляд, — Просто страшно. Вдруг нас назад отправят, а там…

— Страшно всем. Только бежать — это не выход. Надо дождаться, что скажут. И держаться вместе. Мы же советские люди и мы не виноваты. Значит, и бояться нечего.

Что-то мне кажется, сейчас бортинженер сам себе не особо верит. А вообще интересные мысли в головах у народа, но, похоже, нашим «народным» властям народ особо и не верит. Но и остаться боится, но больше по житейским соображениям — дома семьи, родственники, работа, налаженный, устоявшийся быт. А здесь неизвестность, другой язык, неясные перспективы. Как говорится, ладно бы молодым был, а в сорок лет все менять как-то опасливо.

— Только… послушайте, надеюсь, вы никому не скажете про наш разговор? — робко произнес интеллигент.

— Какой разговор? — сухо спросил инженер, — Мы о чем-то говорили?

Я пошевелился, и собеседники моментально замолчали. Пришлось вставать, приподнявшись над спинкой кресла, я спросил интеллигента, не собираются ли нас выпускать.

— Пока ничего не слышно, — подозрительно поглядывая на меня, ответил тот.

Бортинженер куда-то делся. Понятно, пусть нынче не сталинские времена и к людям помягше относятся, как говаривал великовозрастный хулиган Федя [4], но мало ли, за такие разговоры нынче к стенке не поставят, но вот, например, карьеру оборвать — это запросто, только влет.

Прошелся пару раз взад-вперед по проходу салона — хоть так размяться, а то сил уже нет. Судя по тому, что вижу — народ уже из последних сил держится, уже все равно, куда и как, но всем хочется, наконец, покинуть осточертевший самолет, выйти наружу. Надо бы подбодрить людей.

Подошел к Лодыгину, тихонько терзающему гитару, попросил