Холодною зимой метель нас закружила - Ольга Токарева

раны, воскрешая в памяти тень Авгура. С ним мы вели непримиримую войну с юных лет. Я отравил его жизнь, разлучил с возлюбленной, а после и вовсе лишил жизни. Но кто бы мог подумать, что удар настигнет меня из самой могилы? Мы с братьями замыслили ритуал, дабы испить магической силы и вознестись к новым вершинам могущества, но Авгур привел с собой саму Смерть. Едва избежав ее костлявой руки, я видел, как она поглотила души моих братьев. Я единственный, кому удалось сбежать. Тогда-то я и решил создавать братьев бездушных, безвольных. К чему она, эта душа? Что скажешь, разве ты не трепещешь от предвкушения вечной жизни? — воскликнул он, содрогаясь в экстазе.

— Безмерно рад, брат. Больше не терзают меня мирские заботы и людские слабости. Осталось лишь покончить с мальчишкой, — произнес Асахиб бесстрастно, словно моя смерть была для него рутиной, не более чем завершением обыденного дня.

— Что ты несешь?! — взвился Хариб, и я впервые заметил, как на его каменном лице проступили хоть какие-то чувства. — Ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти! Сначала — втереться в доверие к Турману Сах Изоргаширу, вложить ему в голову мысль о войне с Мурахалом Сах Парсаши. Собственноручно сжечь его великолепный дворец, обитель красоты и власти. Я мог бы и сам там жить, утопая в роскоши, но пришлось замести следы. Затем — похитить принца и, соткав заклятье огня, предназначенное для истребления всей королевской семьи, пронести мальчишку сквозь это адское пламя, пожирающее все следы и запахи. И все это, черт возьми, я делал в одиночку! Пока моя жалкая копия развлекалась с Муралхалом, я лепил тебя, брат мой. И помнишь, как легко мы расправились с этим самовлюбленным глупцом Сах Парсаши? Он вообразил, что я буду завоевывать для него целые государства! Наивный осел. Мне от него нужны были лишь три магические стихии, а теперь его кости послужат колыбелью для нашего третьего брата, — он замолчал, погрузившись в мрачные раздумья, а затем продолжил: — Мальчишку убивать нельзя. Демоническая кровь в нем слишком сильна. Рон Тисхлан Диарнах мгновенно почувствует смерть своего отпрыска. С его гончими нам не справиться. Им неведомы страх и заклинания, любая магия для них — пустой звук. Нужно быть хитрее. Выжги принцу глаза, преврати его в слепого раба, а я тем временем займусь магом, чтобы завершить ритуал пробуждения нашего третьего брата».

Принц очнулся от пелены воспоминаний как раз вовремя — в дом ворвались двое мальчишек, доверху нагруженные снедью. Аромат жареного мяса и сдобной выпечки мгновенно наполнил комнату, но Нординг, словно не замечая этого пиршества, решил поскорее завершить свой рассказ.

— Асахиб исполнил волю брата. Склонившись надо мной, он начал читать заклинание, и вдруг с кончиков его пальцев сорвались злобные искры. Они, словно крошечные грызуны, принялись выедать мои глаза. Я кричал, но беззвучно — проклятая магия по-прежнему держала меня в параличе. Когда нестерпимая боль поглотила меня целиком, я потерял сознание. Очнулся в одном из трюмов, набитом людьми, такими же несчастными, как и я. Из обрывочных разговоров я понял, что нас привезли на материк Сирвас. Я не видел ни света, ни лиц тех, кто торговал нами на рынке, лишь слышал приглушенные голоса и отчаянный, безнадежный торг…

Нардинг вновь умолк, и ироничная усмешка тронула его губы.

— Наверное, ты гадаешь, почему я не поднял бучу в трюме? Не объявил во всеуслышание, что я — Рон Нардинг Диарнах, наследный принц, сын короля демонов. Но судьба сыграла со мной злую шутку. В тот самый момент я услышал слова, которые словно кинжалом вонзились в сердце, лишив меня последних сил. Кто-то, злобно хохоча, изрек: «Да какой ты демон? У демонов рога, а у тебя — две проплешины!». Громкий, издевательский смех прокатился по трюму, а я, судорожно ощупав голову, зарыдал. Никто не попытался меня утешить, да и какие слова могли залечить такую рану? Затем меня продали какому-то боцману. От него несло морской водой и терпким запахом табака. Он не задавал вопросов, да и что я мог понять из его непонятной для меня речи? Он просто бросил меня в трюм, но, надо отдать ему должное, кормил исправно. Я перестал считать дни, они слились в беспросветную череду, лишенную света и надежды. А дальше… Дальше ничего примечательного. Меня снова перепродали, на этот раз главарю нищенской шайки. Убогие всегда вызывают жалость, а жалость — деньги. Каждый мой выход на базарную площадь приносил неплохой доход. Менялись лишь поводыри. Жизнь у бродяг тяжелая, голодная, а если заболел — никто не станет тратить на тебя лекарства. Со временем я выучил их язык, научился играть на гитаре. Представляешь, я даже пытался вернуться домой! Подходил к кораблям, умолял моряков, клялся, что отец щедро их вознаградит, но в ответ слышал лишь насмешки. Да и доносили на меня быстро. Меня жестоко избивали, а когда раны затягивались, я вновь шел к кораблям… Но, как видишь, все мои попытки оказались тщетными.

История наследного принца демонов не сотрясла меня до основания, но оставила в душе тягучий, горький осадок. Судьба мальчика, вынужденного столь многое пережить, отозвалась щемящей болью. Из его рассказов и собственных наблюдений кристально ясно: колдуны не удовлетворились достигнутым, их зловещий план продолжает плести свои нити в самой ткани реальности. Как же их остановить? Сама мысль о том, что я могу спасти невинных, но не сделаю ничего, отравляет мое существование.

— Брат, прошу, поешь немного, и пойдем спать. Завтра с новыми силами решим, что делать дальше, — тихо предложила я ему.

— Ты иди, а я… Я буду спать на своем привычном месте, — пробормотал он в ответ, жадно впиваясь пальцами в зажаренный кусок мяса.

Я не стала мешать ему есть, развернулась и зашагала к указанной комнате. Открыв дверь, я замерла на пороге, ошеломленная контрастом. Словно из царства тлена я шагнула в подобие царских покоев. Однако стоило двери за мной закрыться, как пелена очарования спала. Комната дышала не столько роскошью, сколько наглой добычей, плодами нечестного труда. Две вазы на полу, несомненно, прибыли с далекого Сирваса, их бока украшали изысканные росписи в неповторимом стиле той культуры. Широкая деревянная кровать манила атласным покрывалом. Стены обнимали шелковые обои, в углу приютилось потертое кресло. Пол укрывал выцветший ковер. Всё кричало о богатстве, но даже здесь, в этом подобии великолепия, чувствовалась тень нищеты, царящей за стенами. Она просачивалась в комнату, давя своей безысходностью и, как ни странно, убогостью, словно напоминая о бренности любого блеска.

Скинув вещмешок и куртку на кровать, я замерла в нерешительности: стоит