Сантехника вызывали? - Алекс Купин

свернулся клубком у батареи и прикрыл глаза. Я заметил, что левая голова время от времени приоткрывает глаз и косится на пирожки. Но молчит. Молодец, дисциплина имеется.

— Я ведь чего зашёл, Николаич, — начал Иваныч, помешивая чай. Ложечка то и дело позвякивала о край кружки. — Ты же всё с баньши этой возишься, с Восьмой линии. И так понимаю уже успел соседей опросить?

— Успел, — признал я. — Соседка Михалны, Нина Павловна, сказала, что Клавдия у старухи сервиз выманила. А это мол была последняя память о родителях. Михална плакала перед смертью, говорила, что Клавдия его забрала, а ещё что дочку её выгнала, чуть с лестницы не спустила.

— Ну прям забрала не спросив это вряд ли, — поморщился Фёдор Иванович. — Клавдия же не бандитка в самом то деле. Но женщина хитрая. Если и забрала то по-другому.

— По-другому — это как?

— А вот это я тебе сейчас и расскажу. Ты только слушай и не перебивай, потому что история долгая и не очень красивая.

Он отодвинул кружку, сложил руки на столе и начал рассказывать.

— Я на этом участке уже восемь лет, Николаич. Семьдесят седьмой год, как сейчас помню. Пришёл сюда, думал, буду преступников ловить, раскрывать дела, всё такое. А меня определили на Васильевский остров и сказали: тут у тебя не просто участок, тут у тебя Особый отдел ЖЭКа под боком. Будешь с ними работать.

— И как, много преступников поймали? — спросил я.

— Этих по-разному. А с ЖЭКом вашим я столько повидал, что на три учебника по нечистологии хватит. И одна из первых историй, с которой я столкнулся, была как раз история Клавдии Петровны. Точнее, не её самой, а одного её соседа.

— Это которого?

— Петра Ефимовича… — Иванович почесал затылок. — Фамилию его уж прости, но запамятовал.

— Да это не особо думаю важно, — кивнул я.

— Ну да, — участковый снова хлебнул чай. — И вот у него кое-что пропало. И я тебе сейчас расскажу, что именно и как.

Отставив кружку чуть в сторону продолжил.

— Пётр Ефимович был старик тихий, музыкант бывший. В молодости играл в оркестре, потом преподавал в консерватории. Жил один, жена умерла давно, детей не сложилось. И была у него коллекция пластинок, и чего там только не было, и немецкие записи, и американские, ещё с тридцатых годов. Он их всю жизнь собирал, говорил, что после смерти в музей передаст. Ценность, между прочим, не только культурная, но и материальная, за такие пластинки всякие фарцовщики большие деньги давали.

— Откуда вы знаете?

— А я, Николаич, ведь участковым не так давно стал, я раньше следователем был. Привык собирать информацию. Так вот, — он откинулся к стене. — Клавдия Петровна с ним подружилась году в восемьдесят первом, кажется. Стала захаживать, продукты носить, интересоваться здоровьем. Она вообще к старикам подход имеет, в этом деле молодец, знает, что им одиноко, поговорить хочется. И она им эту возможность даёт. А потом, когда доверие установлено, начинаются просьбы. То одно, то другое. «Пётр Ефимович, а у вас нет случайно лишней пластиночки послушать? Я так музыку люблю». Он, конечно, давал. А назад уже не получал. Ну это по его словам.

— А он не возмущался?

— Он был старый, больной. Ему трудно было конфликтовать. Он, может, и понимал, что его обманывают, но сил на сопротивление уже не было. А потом они поссорились.

— Из-за чего?

— Этого уже никто не установит, — Фёдор Иванович развёл руками. — Соседи говорили, что большой тогда крик был. Клавдия выскочила от него красная, злая. А через три дня Пётр Ефимович умер. Ему восемьдесят два года было, так что врачи даже разбираться не стали, сказали возраст и точка.

— И что, думаете это она его?

— Да нет, ты что, — мужчина отмахнулся. — Но вот что интересно. Маша, дочь Михалны, она тогда у матери гостила, заметила, что после похорон в квартире Петра Ефимовича коробок с пластинками нет. Она сама их видела неделей раньше, когда заходила к старику помочь с уборкой. Я потом опросил соседей, никто их больше не видел. Спросил и Клавдию, та сказала, что знать не знает, ведать не ведает, и вообще, Пётр Ефимович, наверное, сам их кому-то отдал перед смертью.

— И вы ей поверили?

— А что я мог сделать? — участковый пожал плечами. — Заявления о краже нет. Свидетелей нет. Обыск проводить? Оснований нет. Так что даже дело открывать не стали.

— Но вы запомнили.

— Верно, — кивнул Фёдор Иванович. — И ещё кое-что запомнил. Через день после похорон Петра Ефимовича у него в квартире завёлся водяной полтергейст. Неприятная я тебе скажу штука. От немцев к нам попали они, ещё при царях.

Я едва не поперхнулся чаем. Кузя приоткрыл левый глаз.

— Полтергейст?

— Он самый. То вода начинала из стен бить, то квартиру зальёт снизу. Ну в общем жильцы в ЖЭК, на вызов кстати ты и приходил. Я почему и зашёл рассказать, ты то не помнишь. Выгнал его.

— Так получается я узнал, что произошло?

— Получается узнал, но мне не сказал, соврал, что просто вытолкнул. И вроде как этого хватило.

— Почему?

— А этого я не знаю, — Фёдор Иванович усмехнулся. — Но думаю, что сговорился ты тогда с Клавой.

Я сложил руки на груди и замолчал. Выходило, что это тело, тот Громов, помог преступнице избежать наказания? Вот это поворот.

— То есть, — сказал я медленно, — если Михална тоже с ней поссорилась, а потом умерла, и у неё пропал сервиз…

— То схема та же самая, — закончил участковый. — Но надеюсь в этот раз ты виновницу покрывать не станешь.

— Так ты думаешь, что она меня как-то уговорила её не сдавать?

— Не как-то, — Фёдор Иванович подался вперёд и понизил голос, — Иваныч, не как-то. А самым банальным образом, налила тебе. И всё. Но теперь тебе нужно исправить это.

— А если она не сознается?

— Вот и придумай, как сделать так, чтобы она созналась.

Я притих снова. Да уж, ну и работёнка у меня.

— Но Клавдия не признается, — почесывая затылок откусил пирожок. — Вы сами говорите она баба хитрая.

— Не признается, — согласился Фёдор Иванович.