Сантехника вызывали? - Алекс Купин

— Ну-у-у, не знаю, — протянул Горыныч. — Может лучше к Клавдии? Я её укусить могу она потом дня три чесаться будет! Гарантирую!

— Спасибо, друг, — я потрепал его по средней голове. — Но, думаю, до укусов сегодня не дойдёт. Сиди дома и жди меня вечером всё-таки буду приучать тебя к культурной программе.

— Ты лучше в гастроном зайди, мяса купи побольше, — заявила средняя голова. — А то я твой набор и мясо Иваныча уже съел. Вечером мы голодные будем, — а я подумал о том, что он есть так, будто у него не три головы, а три желудка.

Затем надел куртку, сапоги, взял вантуз и вышел на лестничную клетку. Утро было серым и ветреным, с Невы тянуло холодом, и в воздухе пахло приближающимся дождём. Первое сентября уже прошло, и осень вступала в свои права. На газонах желтели листья, дворники сгребали их в кучи, а прохожие кутались в плащи и поднимали воротники.

Я шагал по Среднему проспекту и думал о том, что Клавдия Петровна, пожалуй, самый сложный человек из всех, с кем мне пришлось столкнуться в новой жизни. Даде с духами было проще. С банником как оказалось можно договориться. С плакальщицей тоже найти компромисс. С букарицей, там так и вовсе всё хорошо, раз и она удалена из моей программы. А с живыми людьми всё куда сложнее. У каждого своя правда, боль и ложь, в которую они сами наверное верили.

Добрался до нужного адреса быстро. А вот на этаж поднимался долго, останавливаясь на каждом пролёте, чтобы отдышаться и размять колени. Всё-таки сорок три года — это вам не двадцать восемь. И радикулит этот, чтоб его.

На площадке перед дверью Клавдии я остановился. Откашлялся, зачем-то поправил куртку и постучал. Дверь открылась не сразу. Я слышал, как за ней шаркают шаги, как звякает цепочка. Потом дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Клавдии Петровны — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Она явно не ждала гостей: волосы не убраны, халат какой-то замызганный, в выцветших васильках, ещё застёгнут криво.

— Николаич? — она моргнула. — Вы… один?

— Один, — сказал я. — Можно войти?

Женщина заколебалась. Потом сняла цепочку и отступила вглубь коридора.

— Проходите. Только у меня не прибрано. Я не ждала никого.

В квартире пахло лекарствами. На кухне, куда Клавдия меня провела, было темно: занавески задёрнуты, свет не включён. На плите стоял чайник, но огня не было видно. На столе забыта недопитая кружка с чаем, в котором плавала одинокая чаинка. Сервант в углу был закрыт, и сквозь мутное стекло я с трудом разглядел ту самую чашку с синим узором.

— Садитесь, — Клавдия махнула рукой в сторону табурета. — Чаю хотите?

— Нет, спасибо. Я ненадолго. Поговорить вот зашёл по вашему делу.

Она села напротив и сложила руки на коленях, пальцы чуть подрагивали. Я заметил, что она похудела за последние дни, халат сидел мешковато, а лицо осунулось ещё сильнее.

— Я был у Нины Павловны, — сказал я без предисловий, чтобы у неё не было времени придумать гладкую версию.

Рука Клавдии дрогнула.

— Она мне рассказала про дочь Михалны. Про Машу. Про то, как вы её выгнали. Ничего сказать не хотите?

— Нина Павловна… — Петровна горько усмехнулась. — Она всегда всё знает. И всегда всем рассказывает. Да вот только в этот раз она знает не всё.

— Она рассказала не всё, не знает, что было на самом деле. А вы знаете. В этом я уверен. Так расскажите мне, облегчите свою совесть.

Клавдия подняла на меня глаза. В них стояли слёзы.

— Вы правы, Николаич, — сказала она тихо. — Я знаю гораздо больше чем обычно говорю. И я устала молчать, может вы и правы и нужно всё давно было рассказать уже.

Она помолчала, собираясь с мыслями, а потом заговорила.

— Знаете, я с Марией познакомилась в её первый приезд. Тогда Маша, это было три года назад, приехала не к матери, нет. За деньгами она приехала змея бессовестная, — голос дрогнул, но женщина взяла себя в руки. — Ей с мужем очередь на машину подошла, а денег не хватало. Вот доченька приехала к Михалне просить. Не в долг, нет, просто так. «Мама, ты всё равно старая, тебе деньги не нужны», заявила она ей, при мне это было всё. Михална отказала, говорила, что накоплений мало, они на похороны. Тогда Маша устроила скандал. Кричала на весь подъезд, что мать её не любит, что никогда не любила, что всё для брата бережёт. Я в это время как раз зашла, продукты принесла, Михална болела тогда, с постели почти не вставала. И увидела, как Маша орёт на мать. Я её вытолкала. Сказала: «Убирайся, пока я милицию не вызвала». Она ушла, но пообещала, что я ещё пожалею. Вот, устроила ж паскуда, жалею теперь что связалась. И Михална на меня за дочь обиделась тогда страшно. А я что, я лишь помочь ведь хотела.

Клавдия замолчала, перевела дыхание.

— А через три дня сервиз пропал этот проклятый. Михална плакала, говорила, что это я украла. Что я, как и её дочь, только о вещах и думаю. Я пыталась объяснить, что это не я, что это Маша, наверное, вернулась ночью и забрала, ключи то у неё есть от квартиры. Но Михална не поверила мне конечно же. Она вообще тогда уже плохо соображала, сами понимаета, давление, сердце, да и возраст. И я решила: пусть лучше злится на меня, чем знает правду о дочери. Правда бы её убила быстрее болезни. Вот как-то так, Николай Иванович, всё и было, а верить уж мне или нет, то вам решать.

— А чашка? — спросил я. — В серванте, она же из сервиза?

— От матушки она, — Клавдия слабо улыбнулась. — Честное слово. Просто похожа. Я когда поняла, что вы думаете, будто это из сервиза Михалны, вы просто на неё так смотрели, что дурак бы не понял, хотела объяснить. Но побоялась, решила что всё равно не поверите. Все думают, что это я украла. И вы подумали.

Я промолчал. Возразить на это мне было нечего.

— Почему вы не рассказали это раньше? — спросил я наконец. — Фёдору Ивановичу, мне,