Игрок зеркальной партии - Юлия Борисовна Гладкая

– Щас узнаешь. Щас все узнаешь.

И без лишних слов бородач врезал Мите в ухо. Удар был такой, что его откинуло к стене. На время он оглох. В голове загудело, и сделалось дурно. Мужик же, не дожидаясь, пока он очухается, вновь приподнял его и врезал еще раз – теперь в скулу. Медные перстни так и впечатались в кожу. Лицо обдало искрами, во рту захлюпало, и Митя закашлялся, отплевываясь кровью.

– Ну что, уяснил, кто тут вопросы задает? – прорычал бородач. – Или еще урок преподать?

Митя помотал головой, утираясь рукавом. На белой сорочке остались алые полосы.

– Я понятливый, – прохрипел он и сплюнул на пол.

– Ну, посмотрим, – буркнул мужик и, глянув за дверь, позвал кого-то.

В камеру вошла Лютикова. Темная длинная юбка мела пол, бархатная кофта, застегнутая под горло, точно держала ее в клещах. Цветастый платок, накинутый поверх плеч, ярким пятном разбавлял серость этого мрачного места. В этой убогой камере она выглядела неуместно и нелепо, как фигляр на пожарище.

К тому же стало тесно – столь маленькая каморка явно не предназначалась для многих гостей.

Митя, задрав голову, взглянул на торговку и, изобразив поклон, добавил:

– Рад вас видеть, сударыня. Как здоровье? Как быт?

– Может, ему еще врезать? – буркнул мужик, разминая кулаки.

– Погоди, а то ведь дух выбьешь. К чему он нам полудохлый нужен будет? – поделилась супруга.

Бородач что-то пробормотал, но послушался. Скрестив руки, он встал у стены, как бы всем своим видом намекая, что одно неловкое движение или слово – и Мите не поздоровится.

Лютикова же взялась за амулет, висевший у нее на шее, и Митя ощутил, как невидимые пальцы сдавливают глотку. Он заскреб металлическими пальцами по горлу, понимая, что это бесполезно, – и тут хватка ослабла.

– Итак, Митя… Вас же так звать?

– Кому Митя, а кому и Дмитрий Тихонович, – прохрипел бывший маг.

– Ах, ну да. Да, Дмитрий Тихонович, – хмыкнула Лютикова. – Итак, Дмитрий Тихонович, ну-ка, поведайте мне, какого черта вы испортили мне всю… – Она замялась. – Скажем так, торговлю?

– И это вместо благодарностей? – упрекнул ее Митя. – Я, между прочим, предупредил вас об облаве.

– Которую сам же и навел, подлец, – рявкнул бородач, отлипая от стены и делая шаг вперед.

Лютикова подняла руку, и муж, шумно выдохнув, вновь вернулся на место.

– Григорий Савельевич прав. Может, ты сам ее и навел – почем нам знать?

– Ничего я не наводил. Эти Зеркальщики из местных были, да и не за вами они пришли, а за документами, которые вы покрали.

– Ух, какой ты всезнающий, – скривилась Лютикова. – И это тебе известно? Может, еще чем меня удивишь?

– А чего тут удивлять, если у вас не работа, а одно баловство. Вы же как неумехи, право слово. – Митя опять сплюнул. – Надо же додуматься – чуть не каждый день одурять студентов, чтоб отцы их вам выкуп платили. Тут одно-то дело все взгляды притянет в столь маленьком городке, как Крещенск, а уж четыре – ни к селу ни к городу!

– Это тебе Лизка рассказала, она, поганка? – Лютикова поджала губы.

– Прям. Я даже не уверен, что она обо всем знала. Вы ведь ее за прислугу держите, верно, так, девчонка на побегушках, – Митя поморщился, – А я, видите ли, просто умным уродился – сложил дважды два, и вот результат. Богатенькие мальчики и важные отцы. Дробышеву и губернатору вы парнишек вернули – видать, не спорили они с вами. А с Мартыновым не задалось, да?

– Отчего же? Все прошло как надо, – торговка поправила платок.

– «Как надо», – передразнил ее Митя, ощупывая лицо. – Было б как надо – сын бы не помер, а отец не застрелился. Что, перемудрили со снадобьем?

– Не твое дело, – огрызнулась Лютикова, и Митя про себя улыбнулся: угадал.

– Да, видал я одного мастака людям головы морочить – так вам до него, как ежу до ястреба, – поделился он.

– Дай я ему врежу? – просто предложил Григорий.

– Ну и кто тот мастак был? Или кто на нас навел? Может, поделишься?

– Может, и поделюсь, – согласился Митя. – Только не с вами. Вы кто? Так, торговцы, сподручные. Я говорить стану только с тем, кто действительно важен.

– Почто другим тебя слушать? – удивилась Лютикова. – Вот Григорий Савельевич убьет тебя сейчас – и никаких хлопот.

– Ну, пущай убьет, – согласился Митя. – Только в кои-то веки к вам пожаловал важный гость, а вы его своими же руками душите. Не похвалит вас начальство, зуб даю.

– С чего ты взял за важность? – нахмурилась Лютикова.

– А вы пойдите да спросите: важен ли Демидов Дмитрий Тихонович из Крещенска? А если нет – так что ж, делайте что хотите. Я все равно в ваших руках.

Лютикова переглянулась с упырем, и они молча покинули камеру.

Вновь стукнул засов. Стало темно, но Митю это не волновало. Осторожно прижимая к разбитому лицу холодную ладонь протеза, он шипел сквозь зубы, ощущая, как боль пульсирует, а глаз постепенно заплывает.

Не такого он ожидал. Впрочем, чего именно он ожидал – и сказать сложно. Одно ясно: Лютиковы купились. Пошли докладывать о нем. А уж что дальше станет – вопрос. Пока же Мите надо было решить, что можно рассказать, а что нет. Чтобы и своим стать, и близких людей не подставить.

Голова не желала думать. Темнота кружилась. Ощутив тошноту, Митя пополз к ведру, но не добрался до него – вырвало прямо на пол. А потом наступило беспамятство.

– Митя… Митя, очнитесь, пожалуйста… – голос звучал приглушенно, словно доносился сквозь толщу воды, будто бы с другой стороны луны, не меньше. Вязкий мрак сознания медленно рассеивался, и бывший маг узнал этот голос – такой родной, такой забытый. Губы сами шевельнулись, выдавливая хриплый шепот:

– Маришка… Мы с маменькой… всю рощу обыскали… каждый кустик… а ты вот где пряталась…

Где-то рядом раздался резкий вдох – кто-то ахнул, будто от неожиданного удара. И сквозь пелену боли Митя понял, что все это взаправду, что он сейчас выдал то, о чем следовало молчать. С трудом приподняв тяжелые веки (правый глаз упрямо не открывался, затянутый липкой пеленой запекшейся крови), он увидел склонившееся над ним бледное личико Лизы. В тусклом свете фонаря ее зеленые глаза казались почти прозрачными, смотрели пронзительно-отчетливо, будто видели не просто избитое лицо, а самую сокровенную суть. Дрожащие пальцы, осторожные, как крылья испуганной птицы, коснулись его щеки. Холодная мокрая тряпица приятно обожгла разгоряченную кожу, смывая липкую смесь крови и пота.

– Простите, – голос звучал хрипло, будто