Игрок зеркальной партии - Юлия Борисовна Гладкая

– Зеркал тут нет. Чтобы кое-кому неповадно было подглядывать, – Лютикова поправила шляпку. – Выглядишь всяко лучше, чем был. Хватит церемоний. Веди его, Гриша.

– Я в целом и сам могу. Бежать не стану – даже мыслей таких не имелось. Да и некуда ведь, – сказал Митя, но Лютикова пропустила слова бывшего мага мимо ушей.

Григорий снова вцепился в его плечо и потащил по коридорам, подталкивая и дергая, будто марионетку.

Слава богу, идти пришлось недолго. Пара поворотов – и они очутились перед очередной дверью, ничем не отличавшейся от предыдущих. Разве что возле этой Лютикова побледнела и начала покусывать губы. Она несколько раз, явно нервничая, поправила шляпку, прежде чем решилась постучать.

– Войдите, – раздалось изнутри.

Торговка осторожно приоткрыла дверь. Григорий резко толкнул Митю – тот едва не упал, но крепкие пальцы удержали его. В зал бывший маг вошел, слегка покачиваясь, стараясь удержать равновесие.

– Алексей Михайлович, любезный, – защебетала Лютикова, неуклюже делая книксен, – вот, пожаловали по вашему приказанию вместе с нашим… кхм… гостем. Уж не знаю, будет ли от него какая польза…

– Это я сам решу, – успокоил ее хозяин комнаты.

Митя прищурился, разглядывая незнакомца. Молодой, худощавый и не по-людски бледный, он сидел во главе стола и даже не подумал встать, когда в комнату вошла дама. «Видимо, не считает ее ровней себе. Или просто дурно воспитан», – решил для себя Митя.

– Оставьте нас. И можете идти, – добавил мужчина.

– Да ну как же оставить? Мало ли что этот гаденыш учудит! – растерялась Лютикова. – Пусть хоть Гриша мой тут в уголочке посидит, вы его и не заметите, а все ж спокойнее будет, так сказать, на всякий случай про запас.

– Я что, по-вашему, не смогу за себя постоять? – Голос Алексея Михайловича налился свинцом. – Вы на это намекаете, навязывая мне вашу помощь?

– Нет-нет, что вы! Ни в коей мере, и мысли такой не было! – торопливо заверила его Лютикова, бледнея еще сильнее, чем прежде, и, схватив мужа за рукав, потянула к выходу. – Приятного аппетита, господин! А если что надобно – мы тут, за дверью, будем.

– Идите уже! – крикнул Алексей, повелительно взмахнув рукой.

– Смотри мне… – прошипел Мите на ухо Григорий и, погрозив пудовым кулаком, вышел вслед за супругой, оставив бывшего мага наедине с Алексеем.

Митя не спешил раскланиваться. Для начала он огляделся. Этот зал разительно отличался от всего, что он видел до сих пор. Яркие лампы в сверкающих люстрах разгоняли тьму, и их свет отражался в золотых безделушках на каминной полке. В самом камине ревел огонь, развеивая сырость подземелья. Массивная мебель из красного дерева, стол, уставленный яствами, от аромата которых в животе заурчало. Гобелены на стенах со сценами охоты создавали ощущение, будто он не в подземелье вовсе, а как минимум у губернатора, а то и у императора во дворце.

– Нравится мое скромное жилище? – усмехнулся Алексей, не сводя с Мити взгляда.

– Определенно получше, чем то, где мне довелось погостить, – ответил бывший маг. – Демидов Дмитрий Тихонович. С кем имею честь?

– Алексей Михайлович, – отозвался хозяин. – Приятно познакомиться.

– Взаимно.

Митя шагнул вперед, но Алексей вскинул руку:

– Пожалуйста, не приближайтесь. Мне проще разглядывать вас на расстоянии.

– Что ж, воля ваша. – Митя легко согласился и покосился на стол, уставленный яствами. В желудке тут же заурчало, да так, что услыхал даже хозяин зала.

– Вы, верно, голодны? – предположил Алексей, тихо улыбаясь, и указал на свободный стул подле Мити. – Присаживайтесь и угощайтесь. Мне одному все равно столько не съесть.

Митя улыбнулся в ответ, про себя отмечая странный контраст: железная воля, с которой этот человек прогнал Лютиковых, и вдруг – почти смиренная уступчивость. Такой либо умен и опасен, либо глуп и двуличен. Любой вариант Мите не нравился, и он решил пока не раздражать нового знакомого – хотя бы до тех пор, пока не разберется, что к чему.

Пользуясь приглашением, Митя сел за стол, подоткнул за ворот салфетку из тонкого льна без какого-либо вензеля и принялся накладывать еду.

Перед ним в мягком свете канделябров струились ароматы ухи – янтарной, с плавающими ломтиками стерляди, отороченными розоватой тешкой, с кружочками хрустящих кореньев и укропом, чуть тронутым паром. Рядом, в серебряной супнице, дымился борщ, густой, как бархат, с темно-рубиновой свеклой, нежными кусками говядины и сметаной, тающей, будто первый снег на теплой крышке пирога.

На широком блюде под румяной корочкой лежал поварской пирог – слоеное тесто, скрывающее сочную начинку из рябчиков с груздями. А рядом, в овальном фаянсе, золотился жареный судак, обложенный раковыми шейками, с каперсами, будто темными бусинами, рассыпанными по нежной плоти рыбы.

Отдельно, в хрустальной вазе, переливался клюквенный кисель, густой и блестящий, как застывший рубин. На фарфоровом подносе высились миндальные трубочки, посыпанные сахарной пудрой, и нежные бисквитные профитроли, наполненные ванильным кремом.

Между бокалов с темно-вишневым крымским вином, отливающим гранатовыми бликами, стоял графин с настоем смородиновых листьев – прохладный, с легкой горчинкой, чтобы оттенить сладость десерта. Все это – и дымящиеся блюда, и тонкие ароматы, и мерцание хрусталя – сливалось в торжественную симфонию уюта и изобилия, достойного конца века, еще не знающего, что впереди.

Алексей все это время смотрел на Митю пристально и молча, неотрывно следя за каждым движением, будто пытался прочесть в Митиных жестах скрытые мысли. Его бледные пальцы с тонкими, почти прозрачными ногтями лениво водили вилкой по тарелке, лишь изредка задевая пищу – золотистую кожицу судака, от которой отделялись крохотные хлопья, оседая на фарфоре, словно рыбья чешуя. Он отрезал микроскопический кусочек, поднес ко рту, но так и не съел, оставив вилку с едой висеть в воздухе, будто забыв о ней. Вместо этого взял ломтик рейнского хлеба, обмакнул его в хреновину – густую, белесую, с едва заметными темными крапинками перца – и отправил в рот, медленно пережевывая, словно даже этот простой акт требовал от него сосредоточенности.

Его движения были странно механическими, лишенными естественной человеческой небрежности – будто он не ел, а выполнял некий ритуал, соблюдая заранее заданный порядок. Когда он пил вино, его тонкие губы едва касались края бокала, а глотки были настолько малы, что казалось – он лишь пригубливает, пробует на вкус, но не утоляет жажду. Все его поведение за столом напоминало поведение коллекционера, разбирающего диковинные экспонаты, а не человека, наслаждающегося трапезой.

Иногда его взгляд скользил по столу, останавливаясь на блюдах с холодным равнодушием, но стоило Мите потянуться за чем-то – и те же бледные глаза мгновенно фокусировались на его руке, следя за каждым движением