Архонт северных врат - Макс Александрович Гаврилов

– Зачем ты обманул нас с залогом и кредитами? Боялся, что Олег не согласится достать картину? – Вдруг догадалась Мира.

– Да. Всё пошло не так, как должно было. Картина была последним условием. Я давно договорился, что мы все уедем сюда, в Нью Йорк… У меня есть деньги, много денег! Мы начнем новую жизнь в нормальной стране…

– Олега нет, – тихо прошептала Мира. – Это ты виноват! Ты нас спросил?! Хотим ли мы этой «новой жизни» в «нормальной» стране? Я тебе отвечу. Я никуда не поеду. Мне нравится «эта» страна. Мне нравится моя работа, я люблю этот город… Да, здесь много проблем, которых нет «там», но мне здесь комфортно. Думаю, то же самое ты услышал бы и от Олега…

– Всё пошло не так… – вновь повторил Берестов. Он задумчиво опустил голову, и голос его стал тихим. – Знаешь, всю свою жизнь я был одинок. Скажу больше, с определенного возраста я стал упиваться своим одиночеством. Оно казалось мне свободой, независимостью и счастьем. Я находил упоение в предметах искусства, жил размышлениями о прошлом, о прекрасном и светлом. Сейчас, глядя на заполняющее всё вокруг жлобство, безвкусицу, хамство, пафос, мне хочется остановиться и кричать: «Люди! Остановитесь! Почитайте! Ну, почитайте же уже хоть что-нибудь! Послушайте хорошую музыку! Обратите внимание на великие полотна! Становитесь лучше!» Но, думаю, мой голос утонет в гомоне толпы, его не услышат из-за наушников, рекламных объявлений, бесконечных радио-шоу. Меня не заметят люди, поглощенные соцсетями, мессенджерами и просмотром роликов в сети. Отупевшее от сытости и зацикленности на себе стадо, путающее Обаму с Алабамой и марципан с Тицианом. Наследники великого прошлого, спустившие его в унитаз и кричащие теперь о своем к нему причастности! Я даже вывел для себя понятие русской ментальности. Это белоснежное полотенце, висящее на ржавом гвозде в холодном сарае! Это гениальный Чайковский, звучащий из дребезжащих динамиков… – Берестов поднял глаза и вздохнул, подперев рукой подбородок. – Недавно я понял, что неправильно вас воспитывал. Вы тоже будете одиноки и несчастны. Мне не надо было пробуждать в вас этот огонь и вкус к прекрасному. Мне следовало оградить вас с Олегом от своих интересов, нужно было ходить на Человека-паука в кинотеатр и брать вам попкорн, по выходным посещать Макдональдс и покупать билеты на концерт каких-нибудь молодежных поп-групп. Сейчас бы вы балдели под какой-нибудь незамысловатый рэп, смотрели по вечерам стендапы по телевизору, по выходным встречались с друзьями в баре на Большой конюшенной, и жили бы полной жизнью, которой живет вся наша несчастная страна. Страна, пустившая по ветру образование, занявшаяся оскотиниванием населения посредством сети и телевизора. Страна превратилась в бесконечные шоу…

– Не кажется ли тебе странным, – перебила его Мира, – говорить об этом, сидя в Нью Йорке, в стране, откуда и приплыли к нам эти самые «шоу»? Ты просто эгоист, решивший всё за нас. Ты думаешь, в Нью Йорке, Бостоне, Мадриде или Амстердаме всё по-другому? Ты сбежал не из страны, ты бежишь от себя самого! И, думаю, твой спешный отъезд не связан с твоими убеждениями о мелкоте и несостоятельности окружающей действительности, – съязвила Мира. – Признайся, ведь ты бежал от полиции? Тебя ищут? – Мира вопросительно подняла брови.

Берестов нахмурился и тяжело вздохнул.

– Да, это так. При обыске в квартире моего дилера был изъят компьютер, в котором он хранил данные по своим операциям. Там были все наши с ним сделки. Перед самым вылетом в Москву он сообщил мне об этом, и я вынужденно покинул страну, – Берестов нервно закурил.

– И что же теперь? Ты думаешь, тебя не экстрадируют?

– Я очень много сделал для главного музея этой страны. И теперь я – гражданин США. Как и ты, нам выдали паспорта, завтра они будут у меня.

– Господи, во что ты ввязался? – Мира устало закрыла лицо руками. – Ты совсем запутался, отец…

– Так ты не приедешь? – Берестов опустошенно смотрел в экран.

– Нет, прости.

– Будешь искать этот камень?

– А ты бы не стал?

– Ты поняла, где начать?

– Да. Письмо указывает на статую Моисея в Сан-Пьетро-ин-Винколи. Дата римскими цифрами внизу – двенадцатое ноября тысяча пятьсот сорок пятого. Ты помнишь, кого олицетворяют две статуи на заднем плане?

– Лии и Рахиль?

– Да.

– Не припоминаю, – нахмурился старик.

– Они олицетворяют жизнь созерцательную и жизнь деятельную. «Созерцатель» и «Деятель»!

– Тысяча пятьсот сорок пятый…, – грустно улыбнулся Берестов. – Тебе будет очень трудно, дочка… Я заварил некудышную кашу. Забыл тебе сказать, дом принадлежит нам в равных долях. Тебе, мне и… Олегу. Документы в моем сейфе, ключ найдешь в подвале, за дверным косяком. Там еще деньги. Они твои.

– Ты как будто прощаешься, пап?

– Я не знаю, когда мы увидимся, Мирочка, – он устало вздохнул и выпустил в потолок облако сизого дыма. – Прости меня за всё… Я люблю тебя!

– Я тоже тебя люблю, пап…

Берестов нажал кнопку отбоя и экран погас. Он встал, опустил руку в карман брюк и подошел к окну. Город по-прежнему простирался под ним. Старик вспомнил лицо сына, улыбающегося с фотографии выпускного курса. Вспомнил их последнюю встречу, его фигуру в темно-синих джинсах и белой футболке, родинку на шее, чуть ниже уха. Перед глазами пролетали летние дни на заливе, их поездка в Петергоф на речном трамвае, детское лицо Олега с развевающимися от ветра волосами, торжественная линейка в школе… Вот сыну вручают аттестат… Вот он улетает в Москву и Берестов смотрит на его уходящую на посадку фигуру…

Стало тяжело дышать, грудь обхватил невидимый стальной обруч, и очертания небоскребов поплыли перед глазами. Берестов оперся руками на стекло и медленно сполз на пол, хватая ртом воздух, грудь сдавила нестерпимая боль, старик стал задыхаться. Он судорожно пытался добраться до телефона, сорвал тяжелую штору и упал ничком, лицом вниз. В остановившемся взгляде, обращенном в окно, продолжалась жизнь безразличного города, недокуренная сигара медленно тлела в тяжелой хрустальной пепельнице.

ГЛАВА 22.

12 ноября 1545 года. Рим.

– Хорошо, Джулио! – Рука старика мягко легла на плечо юноши. – Здесь, – он указал пальцем на изгиб шеи мраморного Фавна, – необходимо добавить легкости. Покажи наброски.

– Но…. – юноша взволнованно посмотрел на учителя, – У меня нет набросков, сеньор…

На лице старика появилась одобрительная улыбка.

– У тебя уверенная рука, мой мальчик! Из тебя выйдет прекрасный мастер, если ты будешь много работать. И делать эскизы, прежде чем портить дорогущий мрамор! – мастер вдруг сверкнул глазами, и Джулио чуть не умер от страха. Он вдруг подумал, что сейчас