Архонт северных врат - Макс Александрович Гаврилов

– Простите! Простите, сеньор Буанаротти! – Джулио вскочил, выронив резец, но тут же упал перед стариком на колени.

– Я не для того мотаюсь в каменоломни Каррары и провожу там целые месяцы, чтобы ты набивал руку на белом мраморе! – Злость старика была явно напускной, он еще раз оглядел фигуру Фавна, освобожденную от слоя камня, и теперь, казалось, просящуюся из толщи наружу. Мелкие детали были еще не обработаны, но ему уже виделось изящество и легкость статуи, живая естественность позы и грамотно собранная композиция. – Встань, Джулио, терпеть не могу эти бестолковые страсти! Завтра жду от тебя эскиз. Прежде, чем я его увижу, работать с камнем запрещаю!

– Я понял, учитель! Простите еще раз… – лепетал юноша.

– Уже почти полночь, иди спать, – улыбнулся Микеланджело. – И не забудь погасить свет и запереть двери!

Последние слова он прокричал уже с лестницы, поднимаясь в дом. Упрямый мальчишка! И ведь как похож на него самого в молодости! Он ведь и сам не любил эскизы, настоящей его страстью всю жизнь оставался мрамор! Старик медленно завязал бордовый плащ, подбитый мехом, нахлобучил на голову теплый берет со страусиным пером, и уже собрался выйти за дверь, как услышал голос Умберто, слуги:

– Господин, вам вечером пришло письмо из Флоренции, вы были в мастерской, я не стал вас беспокоить…

– Чёрт! – Микеланджело остановился на пороге. – Что там?

Умберто был не просто слугой, Буанаротти давно возложил на него обязанности личного секретаря, потому как терпеть не мог что либо, отвлекающее его от работы. Уже несколько месяцев он трудился над эскизами восьми статуй, заказанных папой Павлом третьим, семь из которых были окончены, оставался лишь восьмой – Юдифь. Композиция родилась в голове мастера давно, он задумал воплотить в мраморе женщину, раздираемую страстями, смешать богобоязненность с решимостью, красоту со скромной застенчивостью, жертвенность с яростью. Последние недели прошли в поисках нужного типажа, он пересмотрел десятки римских натурщиц, но ни одна не подходила.

– Ваш брат, мессир. Он опять просит ссудить ему немного денег, – Умберто протянул хозяину письмо, но тот лишь отмахнулся.

– Сколько ему нужно?

– Он просит сто флоринов.

– Чёртов глупец, откуда у меня флорины? Отправь ему двести скудо[44], надеюсь, ему хватить залатать прорехи в своём кошельке.

– Хорошо, мессир!

Старик закрыл за собой дверь и спустился вниз, затем прошел мимо запертой на ночь мастерской, пересек арочный свод и вышел на Виа деи Форнари. Улица была пустынна в этот полночный час, по правую руку от Буанаротти возвышался Капитолийский холм, освещенный яркой луной и факелами городской стражи. Он знал здесь всё наизусть. Одиннадцать лет назад он приехал в Вечный город, чтобы остаться в нем навсегда. Микеланджело всегда был неравнодушен к римской архитектуре. Его вдохновляли масштабы древних, разрушенных временем языческих храмов, молчаливые арочные стены Коллизея, колонны и капители Римского форума. Он подолгу бродил здесь, среди безмолвных останков ушедшего древнего мира, напитываясь идеями его мастеров. Но этой ночью он шел не на Форум. Два дня назад закончилась его личная, выстраданная и опустошившая его драма. В церкви Сан Пьетро-ин-Винколи была выставлена часть его незаконченного проекта – гробницы папы Юлия второго. Сорок лет его жизни были потрачены на работы, которые оказалось невозможно закончить. Теперь, наконец, его «Моисей» переехал из мастерской в церковь, и старик с некоторым облегчением увидел, какой восторг вызвал его труд. Днем в церкви было не протолкнуться, появлялось ощущение, что весь Рим пришел посмотреть на работу величайшего мастера. В семьдесят лет быстро устаешь от людей, а Буанаротти не был человеколюбивым и в молодости, поэтому радости от всеобщего восторга он не ощущал. Он ощущал тоску. Старый мастер тосковал по…. Статуе… «Моисей» так долго стоял в его мастерской, что Микеланджело успел привязаться к его застывшему взгляду, позе, полной внутренней силы и убежденности. Мастер часто разговаривал с ним. В часы, полные сомнений и терзающих душу поисков.

Мягкие кожаные туфли неслышно ступали по мощёной улице, вот показалась вывеска булочника, освещённая факелом, уже совсем скоро дорога повернула налево. Из-за огромного куста жасмина показалась громада церкви, возвышающаяся над площадью и домами римлян, крытыми глиняной черепицей. Здесь Микеланджело остановился. Лунный свет падал на фасад с пятью арками входного портика, которые опирались на шесть пилонов с капителями, украшенными родовым гербом семьи делла Ровере, – следами последней папской реконструкции. Мастер укоризненно покачал головой. Форма этой древней базилики была примитивной, и казалась ему скучной. Впрочем, как и многие современные римские здания. Он поднялся по ступенькам и потянул на себя тяжелую дверь. Заперто. В так любимой им Флоренции храмы на ночь не запирались. А, может, теперь уже запираются? Ведь он не был там больше десяти лет. Мастер медленно стянул с головы берет и побрел вдоль колоннады, затем свернул за угол и толкнул неприметную боковую дверь, которой пользовались священники и смотритель. Этот вход показал ему епископ в день, когда его «Моисей» был установлен в правом приделе церкви.

Внутри базилики было тихо. По бокам на стенах тускло горели светильники, на амвоне[45], освещенном в этот поздний час лучше всего, мягкий свет от огня свечей переходил в холодный лунный, падающий вниз из расположенных под потолком трансепта[46]окон. Микеланджело по-старчески медленно брёл между скамьями, в который раз разглядывая потолок церкви, в которой теперь поселился его «Моисей». Дорические колонны, отделяющие основной неф от боковых, уносились ввысь, поддерживая кессонный потолок с двумя изящными арками, выкрашенный голубой краской. Разумеется, потолку требовалась роспись, старик уже прикидывал, какими ветхозаветными сценами стоило бы его украсить, как вдруг услышал какой-то звук в правом приделе. Там, где тускло отсвечивала полированным мраморным светом его статуя.

– Кто здесь? – негромко спросил Буанаротти, и его вопрос улетел под потолок безлюдного храма. Он сделал несколько шагов, и увидел за колонной, в полумраке придела женщину. Она стояла на коленях перед статуей, и по-видимому горячо молилась. Синий длинный плащ полностью скрывал её фигуру, расположенную к мастеру спиной, капюшон был наброшен на голову. Микеланджело счел странным её присутствие в церкви в такой поздний час. К тому же двери были заперты. На звук его шагов женщина поднялась на ноги и повернулась к нему лицом. Одного мига хватило, чтобы сердце старика замерло.

– Господи…, – прошептал он, – Юдифь! Нашел!

Женщина между тем прошла мимо него, и Буанаротти взмолился:

– Подожди, умоляю! Скажи мне, кто ты?!

Она остановилась и удивленно посмотрела на него.