Сияние вечного пламени - Пенн Коул

это, то наверняка надела бы черное… – Злой взгляд Лютера метнулся ко мне, и я прикусила язык. – Вряд ли дело настолько страшное, – возразила я. – Я и других в черном видела.

– Это смертные гости, – пояснил Лютер. – С них спрос другой. Но если посетители решат, что ты надела черное в знак лояльности к смертным…

Вспомнилось, как Реми предупреждал: именно из-за возможной связи со смертными я рискую спровоцировать Оспаривание.

– Ладно, ничего не в порядке, – согласилась я.

Элинор повесила голову:

– Простите, Ваше Величество. Я всем расскажу, что платье выбирала я, а не вы, и сложу с себя полномочия вашего советника.

– Ты сделала ее своим советником? – спросил Эмонн с соседнего дивана.

– Так и знал, что ты подслушиваешь, – буркнул Таран.

– Элинор – мой советник по вопросам культуры и придворной этики, – ответила я Эмонну.

Тот, прищурившись, уставился на безутешную кузину, словно увидел в ней новую угрозу.

– Культуры и придворной этики? – насмешливо переспросил Таран.

Я вскинула брови:

– Кузен Таран, у тебя есть какие-то возражения?

– Есть, но вслух я их не выскажу.

Я легонько потрепала его по щеке:

– А ты умнее, чем кажешься.

Таран зажал мою ладонь между своими и улыбнулся еще шире:

– Я и правда влюблен!

Я засмеялась и снова повернулась к Элинор:

– Во-первых, я просила звать меня Дием. Мы же подруги, помнишь? – Я ободряюще ей улыбнулась. – Во-вторых, ты точно не станешь брать вину на себя.

– Она должна это сделать, – пробурчал Лютер. – В таком вопросе она и должна была тебя проконсультировать.

– Не вмешивайся! – осадила принца я, и он нахмурился.

– Лютер прав, – проговорила Элинор. – Я подвела тебя. Я не достойна…

– Не смей заканчивать эту фразу! – воскликнула я. – Если кто в королевстве доказал, что достоин быть моим советником, то это ты, Элинор.

Лютер ощетинился.

– А как же я? – спросил Таран, надувая губы. – Я мог бы консультировать тебя… Я не знаю, в чем-нибудь.

– В пьянстве, – манерно растягивая слова, подсказал Эмонн. – В распутстве. В никчемничестве.

– Вот именно.

Проигнорировав перепалку братьев, я повернулась к Элинор.

– Ты сделала это нарочно? – спросила я.

– Конечно нет, – тихо ответила она.

– Сейчас ты поступила бы иначе?

– Да, клянусь.

– Получается, как советник ты стала лучше, потому что теперь ты станешь учитывать то, что прежде могла упустить?

Элинор изменилась в лице, сообразив, на что я намекаю. Она кивнула, и сквозь маску стыда пробилась слабая улыбка.

– Ну, тогда всё, забыли. Не хочу больше про это вспоминать. – Я повернулась к Лютеру и многозначительно на него взглянула. – Не знаю, как заведено у вас, но в среде, где росла я, не принято тыкать пальцем на совершившего непреднамеренную ошибку.

– Ты впрямь не понимаешь, как заведено у нас, в этом и проблема, – прорычал Лютер. – Ты королева, не прошедшая Оспаривание. Непреднамеренные ошибки могут стоить тебе жизни.

– Тогда хоть погибну красавицей в этом потрясающем платье. – Разозлившись, я перебросила волосы через плечо, подняла подол черного платья и закинула ногу на ногу.

Под шрамом, пересекавшим шею Лютера, проступила вена. Он поднялся и одернул камзол.

– Мне пора сказать надгробное слово, – холодно проговорил Лютер и направился к сцене.

Я нахмурилась, раздраженно сложив руки на груди.

Таран усмехнулся:

– Да здравствует королева!

Глава 17

Я начинала гадать, не меряют ли Потомки время годами собачьей жизни, потому что похороны, которые, как уверял Лютер, «продлятся максимум час», растянулись, как мне казалось, на три десятилетия.

Выступающие лились нескончаемым потоком, произносили слова уважения покойному королю, ни в одном из которых искренности не чувствовалось. Даже надгробная речь Лютера получилась сухой и бесстрастной, без намека на многогранные эмоции, с которыми он описывал их сложные отношения мне без свидетелей.

Реми и Гэрет рассказали о том, как король отстаивал интересы семьи, главы Двадцати Домов – о важных сделках, которые он помог заключить; посланцы других девяти королевств выразили соболезнования своих монархов и подчеркнули важность наших долгосрочных союзов.

Последняя группа заинтересовала меня больше всего. Так и подмывало броситься на огороженный участок, где иноземных посланцев сторожил многочисленный контингент стражей под командованием Аликс, и закидать вопросами об их королевствах. Судя по напряженному вниманию, с каким меня разглядывали иноземцы, им страстно хотелось того же.

Речи чередовались с выступлениями люмносских музыкантов, исполнявших песни в честь покойного короля. Прямо сейчас небольшой оркестр играл совершенно отвратительное произведение, по заверениям дирижера бывшее у Ультера в числе любимых.

То, что оркестранты играют одно и то же произведение, стало понятно не сразу, поэтому выступление не задалось.

– Если я погибну на Оспаривании, мои похороны превратятся в такой же маскарад, или меня просто швырнут в безымянную могилу и начнут славить следующего монарха? – спросила я.

Таран задумчиво хмыкнул:

– Ну, ты и так будешь валяться в могиле, а мы – и так сидеть здесь на своих местах. Наверное… мы закидаем тебя бревнами и совместим похороны с праздником.

Корбуа, сидевшие рядом с нами, обменялись полными ужаса взглядами, а мы с Тараном – озорными улыбками.

Пока длилась похоронная церемония, мы с ним успели подружиться. В Таране имелось что-то мигом мне приглянувшееся. Как все Потомки, он был невероятно, пугающе красивым, но, в отличие от своих родичей, не скупился на улыбки и смех. На мою дерзость Таран отвечал молниеносными остротами и относился ко мне не как к смертной и не как к королеве, а как к равной.

В первый час мы заливались хохотом всякий раз, когда Таран смотрел на мое черное платье. Поклявшись называть меня «Ее Депрессивное Величество, королева Дием, Монаршья Похоронщица» до конца дней моих, он обнял меня за шею и принялся дразнить других членов семьи.

У меня возникло смутное подозрение, что это подчеркнутое дружелюбие Тарана на деле было проявлением милосердия с целью защитить меня от жестокости его родных. Фокус не удался: я по-прежнему остро чувствовала каждый недобрый взгляд, каждый возмущенный шепот, но Таран отнесся ко мне по-доброму, а такое не скоро забудешь.

– Так Оспаривание проводится на этой арене? – спросила я, и Таран кивнул.

Я обвела взглядом кроваво-красное пятно собравшихся, попробовала вообразить их болеющими за меня, но смогла представить лишь их перекошенные от отвращения лица, как в момент моего прибытия.

– Зрители тоже будут в красном?

– Только если решат, что ты погибнешь.

– Значит, будут.

– Ты не погибнешь на Оспаривании, – вмешался Лютер.

– Ты этого не знаешь, – возразила я.

– Может, он планирует убить тебя до Оспаривания, – предположил Таран.

Я нахмурилась:

– Дельная мысль! Надо будет поболтать об этом с Сорой.

С площадки у нас над головами донеслось