Крылатая война 1915. Книга 2 - Антон Дмитриевич Емельянов

долетели чуть ли не легче, чем сюда. На полосе взгляд выцепил «Мораны» 21-го авиаотряда. Первый, второй, третий, четвертый… Невольно выдохнул: значит, все наши вернулись. Теперь бы еще убедиться, что с ранеными все тоже нормально. И я сделал самую глупую и обидную ошибку, которую только можно было допустить: слишком рано поверил, что вернулся…

— Держись покрепче! — крикнул я Рокоссовскому, опуская нос вниз и зажимая кнопку прерывателя.

«МИК» уверенно сбросил скорость, выровнялся перед посадкой, вот только ветер внизу оказался не очень удобный. Я решил снова включить мотор, и тут мой верный «Гном» выдал то же, что буквально утром случилось у Маркова. Он начал чихать, уронил только-только набранные обороты, а потом и вовсе крякнул да заглох… Нас тут же резко бросило вниз, и, как ни странно, это оказалось самой настоящей удачей. Без этого рывка самолет мог бы просто кувырнуться, а так скорости хватило, чтобы удержать поток, и нас просто с огромной силой впечатало во взлетную полосу.

Во второй раз повезло, что шасси с добавленными Лукьяновым пружинами самортизировали этот удар, но и так внутри как будто что-то хрустнуло. Меня бросило вперед, и как же хорошо, что на полосе управление идет уже не штурвалом, который могло бы повести в сторону, а педалями. Так-то ноги соскочили и с них, но «МИК» потянуло вбок не так уж и сильно: в итоге мы проехали большую часть пути по взлетной полосе и слетели в сторону только в самом конце.

Опять минус шасси, минус винт, но… Хотя бы остатки взрывчатки не сдетонировали, и то хлеб. Я выбрался наружу, вслед за мной выкарабкался Рокоссовский. Мгновение сомнений… А к черту, все равно в отряде каждый знал, куда и зачем мы летали, и я вскинул кулак в победном жесте и закричал:

— Да! Мы его взорвали! Тридцать вагонов! Как с куста!

— Ура! — поддержал мой крик красный от смущения, но чертовски довольный Рокоссовский.

Конечно, вряд ли один поезд как-то серьезно изменит судьбу войны, да даже только этого лета, однако… Это была победа. А хотя бы немного побед было нужно нам всем. К самолетам со всех сторон бежали люди. Часть из них улыбались, часть присоединились к нашему кличу, но я почему-то зацепился за стоящую чуть в стороне и буравящую меня взглядом Эмилию Вилкас. Как будто она нашла то, что давно искала.

* * *

Гинденбург был в гневе.

Все же так хорошо начиналось. Максимилиан фон Хоффман помог на месте реализовать новый этап наступления. Шесть драгунских дивизий были брошены в обход Вильно через деревню Свенцяны. Не так много, чтобы сделать что-то без поддержки, но вполне достаточно, чтобы проложить дорогу основным силам и создать угрозу окружению целой русской армии и выхода аж к Минску.

Были ли у Гинденбурга ресурсы для реализации этой угрозы, если бы русские встали насмерть — это другой вопрос. К счастью, за это лето они уже успели привыкнуть проигрывать Германии. Он, Гинденбург, приучил их, что любая угроза может быть реальна, поэтому осторожный Эверт мог бы отдать ему Вильно, а то и Ригу без боя, спрямляя линию фронта перед зимней паузой.

Но все пошло не по плану! Сначала проигранное небо, из-за чего в самый ответственный момент у них не оказалось оперативной информации о передвижении вражеских сил. Потом умерший фон Хоффман, без чьего усердия и таланта операции явно не хватало деталей и изящества. А еще… Это было уже совсем невероятно: русские, словно догадавшись о его планах, перерезали основную железную дорогу, которая должна была обеспечить снабжение кавалеристов Гарнье.

— Проклятье! — Гинденбург не выдержал и изо всех сил врезал кулаком по столу. — Один подорванный поезд. Один разрушенный путь, зато как разрушенный…

Инженеры Клюге говорили, что восстановление займет не меньше двух недель и только в том случае, если они подтянут краны с других участков фронта. Что еще обиднее, на первый взгляд, потерь при этой диверсии было не так уж и много. Платформы с 77-миллиметровыми пушками — без усиления легкой артиллерии вполне можно было обойтись. Пехота? Не было ее в этом поезде, все вагоны-теплушки были заполнены мукой и консервами, собранными для снабжения ударной группировки. Вот только именно сейчас и именно эта еда была нужна больше, чем если бы тот же поезд был заполнен золотыми слитками.

Сможет ли Гарнье пробить проход лишь с уже имеющимися у него припасами? Прорваться через уж слишком быстро среагировавших на его прорыв русских? Теперь Гинденбург был совсем в этом не уверен, и ему оставалось только ждать.

Глава 17

Ткачев закончил писать уже восьмой только за сегодня доклад.

С тех пор как ему присвоили внеочередное звание полковника, писать и, главное, получать всевозможных писем он стал гораздо больше. Впрочем, Вячеслав Матвеевич относился к этому с пониманием. Те успехи, которых они достигли в конце этого такого тяжелого для России лета, точно того стоили. Успехи в небе…

Идея, на которую его вдохновил Крылов своими словами о возможности за счет контроля полета выйти на совместную атакующую операцию, сработала! Это даже звучало невероятно, но они смогли. Две пары самолетов в одном вылете выполнили серию тактических действий, что полностью свело на нет вражескую численность, обстрел с земли и техническое превосходство.

— Стоило ли так писать? — Ткачев занес перо над двумя последними словами.

Раньше он, да и любые другие командиры авиаотрядов, старательно избегал признавать свои слабости. Слишком это было больно и неприятно. Однако сейчас, когда он четко видел не только их, но и сильные стороны, это получилось даже чересчур просто. Решено. Летчик не стал ничего править, а просто решил, что при следующей встрече с Александром Михайловичем обязательно напомнит про договор с «Испано-Сюизой». Было не очень прилично вести себя настолько навязчиво, тем более, пара старых знакомых в Минске уже сообщили, что великий князь точно заинтересовался его первым письмом на эту тему… Но в таком важном даже не для него, а для всей авиации деле нельзя было полагаться на случайности и приличия.

— Чаю, ваше высокоблагородие? — старый денщик Степан, который помогал Ткачеву с самого начала года, тоже не полагался на одно лишь здравомыслие своего начальника.

Заглядывал, следил, чтобы тот вовремя ел и не забывал отдыхать. Сначала это смущало, а потом Вячеслав Матвеевич узнал, что у Степана умерло четверо детей. Не судьба… Двое по болезни, один при родах, еще один прямо перед войной — несчастный случай. Вот так не потраченный отцовский инстинкт и нашел себе новую