Галактические происшествия - Полина Липкина

оказались хорошие и мирные. Они даже не выгнали с планеты бывших работников имперской разведки, хотя имели право по договору (я под этот пункт договора не подпадал, так как про мои разведывательные вылазки трибы не знали. Да и почти что ни про кого они не знали, в общем-то, не считая тех ребят, которые сами собирались – чуть раньше или чуть позже – убраться с Тиурры).

Короче, совсем никого из чужаков они не выгнали, как ни удивительно.

Они только велели всем гражданам Империи сдать лишнее оружие, если у кого его было слишком много, больше предписанного (и очень хорошо сделали, а то уже полный бардак был).

Затем они решили навести порядок с налогообложением. По этой причине и трибам, и гражданам Империи пришлось на специальных бумагах описать все свои последние крупные приобретения. За два предшествующих года.

Потом оказалось, что те специальные бумаги придется теперь марать каждый год.

И трибы, и не трибы долго ворчали, но в конце концов признали нововведение разумным.

Но нововведения продолжались.

Правительство трибов устроило перепись населения всех трех городов Тиурры. После этого стало проще собирать налоги.

А чтобы собирать их было еще проще, трибское правительство решило реформировать местную религию. В смысле, местное мерзостное идолопоклонство, хочу я сказать.

Мерзостное идолопоклонство Тиурры отличалось от того мерзостного идолослужения, что распространено по всей нашей Галактической Империи.

Идолопоклонство Галактической Империи, конечно, мерзко, но хотя бы понятно. Язычники Империи полагают, что их языческие боги жили, но уже давно умерли, а сейчас им лишь только следует время от времени оказывать некоторые почести, как и всем умершим.

Отвратительно, что и говорить, истинного Света они не познали, но, по крайней мере, логика есть, хотя и языческая.

Но трибы представляют себе такие вещи по-другому.

По их мнению, их многочисленные языческие боги никогда не умирали, но существуют и живут сейчас. И им нужно доставлять приношения. Жертвы – так это у них называется. Жертвы сжигают на костре, дым от него восходит к богам, и боги, по представлениям язычников-трибов, остаются тем довольны. Приносимые богам жертвы не очень дорогие, но суть дела не становится от того менее странной… в смысле, менее гадостной. Ведь боги, как считают трибы, за эти жертвы оказывают людям различные благодеяния… можешь себе это представить?

Впрочем, я, кажется, отвлекся.

Короче, новое трибское правительство решило кое-что изменить в местном идолопоклонстве. Из множества богов оно выделило несколько штук главных, поставило их изваяния в городе Никсе (почему-то именно там, а не в столице) и потребовало от всех жителей Тиурры непременно раз в год приносить на том месте жертвы. При этом взыскивался годичный основной налог (а при необходимости и задолженности).

Одним словом, все было придумано по уму, но что было делать мне? Забыл сказать, за непринесение жертвы главным богам полагалась смертная казнь. Странно, но она меня не пугала.

И это несмотря на то, что сейчас, когда я принял Истинную Веру, мне было лучше, чем когда бы то ни было.

Мне было хорошо сидеть в хабитатио, смешивать и перегонять, рассчитывать и раздумывать. Мне было хорошо жить. Давно уже не было так хорошо, а может, и вовсе не было никогда. Но что-то такое из того, что было сейчас во мне, в это «хорошо» не вмещалось. Что-то большое, нет, огромное, как девятибалльная волна, оно подымалось во мне и просилось наружу.

И если бы я погиб за веру, за Иисуса Землянина, то эта волна выплеснулась бы и освободилась. Понимаешь? Ладно, неважно, я сам толком не понимаю и не понимал. Короче, смерти от язычников я не боялся.

Может быть, это была гордыня? Вообще-то, избежать участия в жертвоприношении и при том не погибнуть и самому, было не так уж сложно. Надо было лишь только пробраться в город Эн – город, закрытый для всех не рожденных на Тиурре, пробраться туда, забраться в городской архив, выкрасть оттуда свой индивидуальный лист… ну, собственно, и все. На полгода про меня точно забыли бы, а там, если понадобится, можно будет проделать все то же самое с самого начала. А может, и не понадобится.

Я не очень понимал, зачем трибам требовалось хранить индивидуальные листы приносящих жертвы именно в архиве, но так было. Ну а мне с моими навыками старого разведчика изъять что-либо оттуда было нетрудно.

Но почему-то я не хотел этого делать. Что-то непонятное во мне стремилось к мученической смерти. Что-то непонятное… А вдруг это все же была гордыня?

Мучимый сомнениями, я решился разыскать пресвитера и получить от него наставления. На Тиурре пресвитер был один, и жил он в предместье того самого города Эн.

Это было восточное предместье, так что попасть в него мне было гораздо труднее, чем в сам город, и не только осенью, когда там проходил Праздник Жатвы, но и сейчас, весной, тоже. Но я ж говорю, я старый разведчик. Ты не забыл, надеюсь? До пресвитера я, конечно, добрался.

Он не особенно мне обрадовался, но исповедовать согласился.

Я исповедовался. Рассказал пресвитеру про мое дело.

Тот выслушал меня очень внимательно и сказал мне, что я неправ. По его, пресвитера, мнению, я неправ. Я не должен умирать. Мне не следует избирать для себя мученическую смерть. Но, тем не менее, он может твердо сказать мне – в моем стремлении к мученической смерти нет гордыни. Есть только ошибка – опять-таки, согласно с его, пресвитера, мнением. Однако знать наверняка – ошибка это или нет – может только один Бог, но не он, не пресвитер.

Сообщив мне все это, пресвитер долго еще говорил мне о том, что я должен предпринять все, что только в моей власти, чтобы избежать смерти.

Я поблагодарил его и ушел. Мои сомнения разрешились. Я собирался умереть. Умереть в самом ближайшем будущем, в холодном городе Нике, от рук язычников.

Смерть меня не пугала – до такой степени, что я сам этому удивлялся. Но было в моей жизни кое-что, что противилось этому моему решению.

Разделение внутрибластерных стержней. Субмезон и трэсмезон, давление, пэ аш… я не успевал закончить то, за что взялся. Не успевал. Никак не успевал. Как ни старайся, а к сроку не уложишься, это я уже понял.

Тем более, что тут из-за всех моих новых дел, и главное, – из-за всех моих размышлений – к результату я стал двигаться совсем уж медленно. Но все-таки двигался…

Но, кажется, я стал рассказывать эту историю слишком длинными словами. Чересчур пространно. Со мной такое