Луч - Даниил Туровский

женщин. Лема Ахтаев, 1968 года рождения, чудом остался жив, когда 11 января из миномета попали в их дом – тогда убило троих, а его тяжело ранило. Я его лечила до 5 февраля – в тот день его и другого моего соседа, Ахматова Ису, 1950 года рождения, сожгли. Мы нашли потом кости, собрали их в кастрюлю. И любая комиссия, любая экспертиза может доказать, что это человеческие кости. Но никому дела нет до этих костей, до этих убитых. Первое, что их интересовало, – похоронили ли мы убитых. Был сожжен также Шамхан Байгираев, его забрали из дома. Братьев Идиговых заставили спуститься в подвал и забросали гранатами – один остался в живых, другого разорвало на куски. Я видела Гулу Хайдаева, старика убитого. Он лежал на улице в луже крови. Солдаты убили восьмидесятилетнюю Ахматову Ракият – сначала ранили, потом лежачую добили. Она кричала: «Не стреляйте!», этому есть свидетели. Эльмурзаев Рамзан, 1967 года рождения, инвалид, был ранен 5 февраля днем, а потом ночью умер от перитонита. Всего в тот день мы недосчитались 114 человек.

Женщина в черном надрезала Амине руку. Залила в рану жидкость красного цвета.

– Действуем от противного. – объяснила она. – Все о том же и о том же. Мы нашли: повторяет и повторяет свидетельства «Мемориала»[4] из Новых Алдов. Как записанная пленка, как выжженное в памяти выжигательным аппаратом.

Девочка еще несколько минут продолжала рассказ, потом резко заснула. Очнулась через несколько минут.

– Это все сводит меня с ума. Я больше не могу.

– Девочка моя, Аминочка. – сказала женщина в черном. – Я делаю все возможное. Это процедура тебе для облегчения, ты же знаешь.

– Я, я чувствую, будто кто-то постоянно наблюдает за мной. Я вижу их. Они повсюду. Эти тени. Все переплетается. Я не знаю, где реальность. Сначала они стояли далеко, просто наблюдали. Мужчины в военной форме. Но теперь уже рядом, всегда за спиной или передо мной.

– Почему же ты тогда отказываешься от терапии? Почему выбрасываешь препараты?

– Я не знаю.

– Нам нужно немедленно возобновить лечение. Не надо больше закапывать таблетки в горшки.

– Хорошо.

– Это ломка. – сказала она братьям. – Я испытывала… Она не похожа на то, что можно ожидать от наркотиков или алкоголя. Эта ломка… ты распадаешься. То горишь, то становишься льдом. Сердце то стучит, то замирает. Паника, умиротворение, паника. В голове – голоса, крики, хохот. Если совсем плохо, то существа, картинки, миры просто сменяются один за другим и совсем теряешься…

Кузнецова посмотрела на братьев.

– Что же мы создали? Почему мы на это не обращали внимания и жили своими жизнями? Скольких замучили? Все эти катастрофы. Все эти события…

Алёша удивился такой откровенности (блин, сама работает в больнице, которая больше напоминает тюрьму).

– А вы скоро выпустите нас отсюда? – Миша, кажется, думал о том же. – Сколько можно уже?

Кузнецова покачала головой.

– Завтра опросник не забудьте принести.

* * *

На какой-то день, когда братья уже переговорили со всеми потерявшимися в волнах, они приметили их ровесника, который всегда сидел отдельно от всех и часто поглядывал в их сторону. Как только они к нему подошли, тот сказал: «Нет, нет, нет», оставил тарелки с салатом и макаронами и вышел из зала. Братья запомнили, в какой из комнат тот скрылся, и тем же вечером к нему зашли. Мальчик лежал на диване, уткнувшись в книжку.

– Во-первых, откуда у тебя тут книжки? Во-вторых, как тебе «Рождение мага»? – спросил Алёша, разглядев зеленую обложку, на которой был нарисован волшебник на фоне фэнтези-города.

Парень чуть опустил книгу, показав глаза.

– Ничего, но я перечитываю. Лет десять спустя.

– Очень предсказуемая, но не оторваться. – сказал Алёша.

– Все так.

– Чего пришли? – он совсем опустил книгу, но так и остался на диване.

– Я Миша, это Алёша.

– Да знаю.

– А ты?

– Какая разница?

– Ты ведь здесь случайно? И здоров? – спросил Алёша, удивив Мишу. Незнакомец не подал виду.

– Дайте почитать?

– Да ты же читал ее уже, – сказал Миша.

– Ну ладно, – незнакомец свесил ноги с дивана. – Дверь хоть закройте.

Миша выглянул в коридор, там никого не было, медленно прикрыл дверь.

– А есть смысл? Тут же все? – он постучал указательным пальцем по виску.

– Ну, наверное. Но хотя бы чудики нас не услышат. А то кто знает.

– Чудики?

– А вас не достали все эти истории и проживания страшного и невероятного? Я больше слышать не могу. Все, каждый, страдальцы. У каждого – уникальные страдания, и обязательно их нужно рассказать. Да, жизнь дерьмовая и сложная. Но можно не ныть.

– Я в целом согласен. – сказал Миша. – У меня все эти истории давно спутались.

– О чем вообще речь? – сказал Алёша. – Ты к чему?

– Галлюцинаци-и-и. – протянул незнакомец. – Волны-ы-ы-ы памяти-и-и!

– Но это же важно фиксировать. Память, историю, остальное.

– Да, да. Но конкретно мне эти все истории зачем знать? Зачем учить все это?

– Ты тоже учишься в «Луче»? – удивился Миша.

– Ну, – он точно не хотел этого говорить, но было поздно. – Учился. В прошлом году. А теперь здесь. И да, я – Дима.

– И чего ты тут, Дима?

Полчаса он рассказывал, что решил имитировать поражение галлюцинациями после того, как в прошлом году их школьный поход (он был с первого набора НИИ) в зараженный лес пошел не по плану. Преподаватель и группа из десяти учеников, в том числе Дима, брели через болота, подошли к церкви, и там, на ночевке, попали в сильнейшую волну. Почему так случилось – непонятно, они находились в считавшейся безопасной территории, всего в десяти километрах от главной мухоморной границы. Пятеро учеников остались там, другие и преподаватель вернулись с поехавшей крышей, и только Дима остался в нормальном состоянии и смог рассказать о том, что с ними произошло. Например, о том, как одноклассник перед смертью воткнул себе в глаза две палки, выкрикнув: «До свиданья, друг мой, без руки, без слова». Потом класс добрали новыми учениками.

– Одну из них вы встречали. Которая пропала в Чечне. Она моя однокурсница, – сказал Дима.

– А остальные? Тоже здесь?

– Да. Но их не выпускают из палат. Они совсем вжились. Совсем вжились в роль военных и убийц.

– И ты?

– И я решил, что не хочу сойти с ума. И вообще не хочу это все изучать. Поэтому тоже сделал вид, что я того. – он покрутил пальцем у виска.

– А домой поехать? – спросил Миша.

– Ну. Отец вряд ли обрадуется.

– Отец?

– Он заместитель председателя парламента. Представьте, как это будет выглядеть, что сын бежал с передовой?

– И сколько ты собираешься тут сидеть?

– Я не знаю.

– А сколько уже?

– Месяцев пять. Нет. Семь? Или восемь?

– По-моему, проще