Тень ворона - Анастасия Дёмина

В голове опустело, словно разум отдал бразды правления напрямую телу и чутью, и Иван ни о чем не думал, даже о победе не думал, он просто сражался, опираясь на отпечатавшуюся в самих костях память последних месяцев, на все те бесчисленные уроки и поединки под чутким надзором Буеслава, Ратигора, Колояра и их помощников.

И когда Леня, весь уже взмокший, но с сияющими довольством глазами замахнулся на него сбоку со всей своей богатырской удалью, руки Ивана будто сами собой повернули и наклонили меч, ловя его лезвие под тем особым углом, что вывернуло запястье Лени. Рукоять выбило из его на мгновение ослабевших пальцев, и меч орла взлетел в небо, чтобы почти сразу раненой птицей ухнуть вниз и воткнуться в землю почти у самой черты круга, вынудив стоящих за ней людей с криками податься назад.

Леня, проводивший взглядом свой меч, медленно повернулся лицом к Ивану. Его грудь тяжело раздувалась, волосы облепили голову, будто он только что вынырнул из речки. Иван и сам дышал натужно и с присвистом, во рту и в горле будто песочком прошлись, глаза горели от пота. Но его меч все еще оставался у него в руках…

– Победа присуждается Лене! – прогремел Буеслав.

Иван недоуменно моргнул. Брови Лени тоже озадаченно сошлись на переносице. А затем они одновременно опустили глаза к земле. Правая нога Ивана была за чертой: заступил, чтобы опереться на нее перед последней атакой Лени.

Объявление Старейшины встретили потрясенным молчанием, но продлилось оно недолго: столпившиеся вокруг круга болельщики взревели от восторга и хлынули к Ивану и Лене. Каждому хотелось похлопать обоих молодцев по плечу и спине, похвалить за знатный бой, подобного которому здесь уже давно не видывали, и Ивану пришлось прижать к себе меч, чтобы никого случайно не порезать и не уколоть.

Буеслав с трудом навел порядок и позвал следующую пару соперников. Но внимания к ним было уже не так много, как и к следующим поединкам Лени, который, даже уставший как никогда после боя с Иваном, все равно ожидаемо всех разгромил.

Иван тем временем переводил дух и наблюдал за боями на ятаганах. Их было не так много – мало кому хватало сил, скорости, ловкости и безжалостности, чтобы отвечать всем требованиям Колояра, но за теми, кого он все-таки отбирал себе в группу, наблюдать было одно удовольствие. Их движения напоминали жидкий металл, такие же грациозные, ничего лишнего, но разящие, не зная пощады. Почти со всеми из этих ребят Иван успел опробовать свои силы, научился предугадывать и правильно отражать их атаки, не подставляясь под скрытый удар, что было одним из коронных приемов воронов, и наносить свои, выискивая слабости соперника. Но сейчас, глядя на очередную пару воинов с черными полосами от виска к виску, танцующую по всему кругу так быстро, что глаз едва за ними поспевал, только в ушах непрестанно звенело от соприкасающихся ятаганов, он невольно сглотнул. С одним из таких ему вскоре предстояло сразиться, а Колояр без обиняков называл Роню сильнейшим из всех воронов, кого ему доводилось учить.

Внезапно Ивану стало невыносимо посреди этой веселящейся толпы, и он, стараясь не привлекать ничьего внимания, сначала медленно, но постепенно ускоряя шаг, пошел в направлении лагеря.

На площадке сторожевой башни никого не было, что неудивительно: Колояр сейчас судил своих учеников, а никому другому в ярморочный день не пришло бы в голову сюда забираться.

Иван сел в углу, привалившись спиной к перилам, закрыл глаза и попытался разобраться в том спутанном клубке, что ворочался в груди. Почему ему вдруг стало тоскливо до зубного скрежета, хотя еще недавно он так радовался – сначала побил Колю, затем едва не побил Леню, но все равно проигравшим себя не чувствовал, зная, что дал равный бой одному из сильнейших ратников Гнездовья? Почему вдруг чужие восторг и потеха стали прожигать душу ядом?

Ответ пришел не сразу, но, даже когда сердце Ивана его нашептало, он не сразу поверил. Не желал верить.

Ему не хотелось возвращаться домой.

Что его там ждало? Битва со Змеем и его разбойниками, и разве мог он быть уверен, что выйдет из нее победителем? Что одолеет Роню, который не только был смертоносным воином, но и мог обращаться вороном и по нужде управлять своими птичьими сородичами, как ему вздумается? Какие у Ивана шансы против него? Но, даже если у него получится, что потом? Наводить порядок в Бряжске? Вычищать его от всех предателей, начиная со змейщиков и заканчивая боярами? В одиночку? Потому что на кого ему еще опираться? На своих братьев, друзей по бунтарской шайке да Радимира с теми немногими дружинниками старой закалки, вынужденных служить против народа, чтобы прокормить семьи? Нельзя сказать, что он совсем не рассчитывал на помощь простого люда, но как-то неправильно ждать от обычных пахарей, ремесленников и торговцев, никогда не державших в руках боевого оружия и замордованных за последние два года до полусмерти, что те вдруг найдут в себе силы подняться и дать отпор обидчикам.

Конечно, он хотел освободить Бряжск и вернуть ему былое достоинство и достаток, но какой бы благородной, честной и праведной ни была эта цель, путь к ней представлялся невыносимо тяжелым, долгим и муторным.

А здесь он бы продолжил ратную подготовку, стал бы дружинником, или купцом, или еще кем-нибудь и зажил бы себе спокойно в славном мирном городе, в окружении друзей, мудрых учителей и захватывающих чудес. И от понимания, что он попросту не мог так поступить, что у него не было иного выбора, кроме как вернуться в родной мир и взвалить на себя эту проклятую ношу, ему почему-то стало особенно горько.

Иван ничуть не удивился, услышав рядом шорох. Приоткрыв глаза, он покосился на облокотившегося на перила Колояра, возникшего будто из воздуха, но на самом деле наверняка неторопливо поднявшегося по скрипучей внешней лестнице. Старейшина воронов довольно быстро махнул рукой на попытки научить Ивана полной скрытности, но его чувства и чутье муштровал нещадно, чтобы к нему самому никто не мог подобраться. Со временем Иван даже Воибора научился замечать, как бы тот ни таился, не говоря уже о других воронах, но его сердце отказывалось воспринимать Колояра за угрозу. Старейшина за это Ивана вслух ругал, но тот, опираясь на его же уроки о людской натуре и языке тела, про себя только ухмылялся, зная, что Колояр в душе был тронут таким инстинктивным доверием.

Глядя снизу вверх на залитый солнцем профиль