Тайное остриё рапиры - Александр Васильевич Чернобровкин

Я выехал в полк в середине апреля, за несколько дней до смотра. В «мертвых душах» не нуждался, поэтому и не спешил. В казармах было тихо и скучно. Война на северо-востоке Франции не намечалась. Большая часть солдат ждала приезда интендантов, чтобы разойтись по своим деревням. Весной там много работы.

— Что слышно в Париже? — первым делом спросил Этьен де Плаке, который после смотра станет ансэнем.

— Пока тихо, никого не арестовали, но тебе лучше не появляться в столице, — ответил я.

— Мне нечего там делать, я на службе, — нервно произнес он.

— Успокойся, ты никому не нужен, никто тебя не будет искать, — посоветовал я.

Смотр опять проводил старший интендант Симон де Юше. Одним из младших его помощников был ни кто иной, как Клод де Лоран.

— Сам напросился, чтобы посмотреть, где вы служите, — сказал он. — Признаюсь честно, ожидал худшего.

— Может, выкупишь патент и пойдешь служить в армию? — иронично предложил я.

— Нет уж, спасибо! Как-нибудь без меня! — отмахнулся он. — Мне больше нравится командовать ливрами, пусть и не своими.

После смотра потекли скучные будни, заполненные браконьерством и рыбалкой. Мои подчиненные зорко следили за Сеной, надеясь поймать контрабандистов и стать чуточку богаче. Не получалось. Контрабандист пошел хитрый. Видимо, перегружались намного ниже по течению, где мои солдаты не бывали, и, хотя летние ночи короткие, успевали переправить индиго в Руан до рассвета. Об этом говорило обилие голубых тканей на рынке. Я купил пару рулонов для своей семьи. Здесь они стоят на четверть дешевле, чем в Париже.

В середине июля до Руана добралось известие, что Анри де Талейран, граф де Шале, арестован по обвинению в государственной измене и попытке убийства первого министра. Над ним начался суд. По одним слухам, его сдал крестный Луи де Валансэ, по другим — бывший друг Антуан де Грамон, граф де Лувиньи. Ни Гастон, герцог Анжуйский, ни Мари де Роган, герцогиня де Шеврёз, ни другие знатные заговорщики, ни в чем не были обвинены. Всё разработал и пытался осуществить только граф де Шале, который был приговорен к четвертованию, но король проявил милость и заменил на отсечение головы.

Анри де Талейран был казнен на Гревской площади девятнадцатого августа. Другие заговорщики попытались сорвать казнь, захватили палача. Не дождавшись его, кардинал Ришельё, наблюдавший с помоста, изготовленного специально для этого мероприятия, предложил вору, приговоренному к повешенью, свободу в обмен на обезглавливание государственного преступника. Тот согласился, хотя, как позже выяснилось, никогда не держал меч в руках. Эта казнь запомнилась надолго. Палачу понадобилось двадцать девять ударов, чтобы привести приговор в исполнение. Говорят, граф со слезами умолял не промахнуться в следующий раз. Что называется, удружили ему.

Услышав эту новость, Этьен де Плаке побледнел. Наверное, представил себя на месте казненного.

— Что там тебе обещала герцогиня де Шеврёз? Что всех простят? — поковырялся я в ране. — Ее простили, выслали в Пуату, хотя надо было бы вздернуть первой.

— Сука! — выругался мой друг. — Анри ведь пошел на это ради нее! Он мне сам говорил, что попросила на деле доказать, что любит ее!

— Именно так используют дураков в своих целях, — сказал я. — Вспомни это, когда в следующий раз знатная дама попросит тебя об услуге в обмен на ее любовь. Да и вообще держись подальше от аристократов. Ты никогда не будешь им ровней, что бы они тебе ни говорили. Помни свое место, иначе заплатишь вместо них.

— И отец так говорил нам с братом, — признался Этьен де Плаке. — А я, дурак, решил, что вот он мой шанс, что стану одним из них… — Он замолк ненадолго и произнес мстительно: — Жаль, что она не мужчина! Я бы с удовольствием убил ее на дуэли!

— Может, подвернется шанс, и рассчитаешься не с ней, так с ее сыном, — сказал я в утешение. — Хотя лучше будет, если вычеркнешь из своей жизни герцогиню де Шеврёз. Она из тех, кто приносит горе всем, кто окажется в ее тени, и в первую очередь тем, кто считает ее своим другом или врагом.

40

После осеннего смотра мы с Этьеном де Плаке вернулись в Париж на военной галере вместе с интендантами. Перед отплытием я купил две бочки сидра для своего винного погреба. Одну приговорили по пути за два дня при дружной поддержке офицеров галеры. Теперь можно было с уверенностью говорить, что у восьмой роты не будет проблем во время смотров, пока проверять будет хотя бы один из тех, кто путешествовал с нами из Руана в Париж. Даже помощь Тимоти де Муре не потребовалась бы.

Дома меня ждала заскучавшая жена и немного подросший сын. Если редко и ненадолго покидаешь дом, не замечаешь, как растут дети, а вот после многомесячной отлучки это заметно.

— Сколько получил на службе? — первым делом поинтересовалась Сюзанна.

— Около тысячи ливров. Примерно полторы набежит за зиму, — ответил я. — Доход, как с небольшой сеньории.

— Лучше иметь сеньорию, чтобы ты не уезжал надолго, — возразила она.

С ней не поспоришь, но при нынешних доходах потребуется много лет на приобретение земельной собственности. Проблему долгих отлучек можно решить и по-другому. По пути в Париж Клод де Лоран рассказал нам, что король разрешил своему первому министру набрать личную охрану из пятидесяти конных мушкетеров.

— Попробуй устроиться туда. Говорят, кардинал Ришельё платит щедро, — посоветовал он Этьену де Плаке.

— Туда без рекомендации не возьмут, а за меня некому похлопотать, — обреченно молвил наш друг.

Не стал ему говорить, как сильно ошибается. Подумал, что надо бы и самому попробовать устроиться капитаном роты в охрану кардинала. Доходы, конечно, упадут, зато буду больше времени проводить с семьей и посещать дома богатых аристократов. Глядишь, присмотрю в каком-нибудь плохо приколоченные сокровища.

В воскресенье утром я отправился на кладбище возле церкви Павла. Отец Жозеф в прошлую нашу встречу сказал, что бывает там почти каждый выходной после мессы. Навещает почивших родственников и отдыхает душой и телом. На кладбище ему никто не льстит, не завидует, не пытается нагадить и ничего не просит. С последним пунктом он ошибся.

Погода была, как в Новгороде или Москве в эту пору, в начале ноября — легкий морозец. Грязь на парижских улицах затвердела, превратив их в полосу препятствий, хоть спецназ тренируй. Я отправился на встречу пешком, чтобы порадовать монаха-капуцина. Не был уверен, что застану его, но на входе в кладбище увидел на тонком слое белого снега свежие отпечатки босых ног. Вряд ли в Париже есть третий идиот, который расхаживает по этому кладбищу босиком.

Серый