На пределе прочности - Дмитрий Валерьевич Иванов

Я понюхал. Запах был прикольный.

— Good? — спросил парень.

— Strong, — честно сказал я.

Он решил, что это похвала, и начал показывать ещё.

В итоге я купил себе одеколон. А потом решил, что Светка насчёт подарков всё-таки права, и прихватил ещё пару флаконов — Власову и Бейбуту.

Забавно: разница в статусе у них огромная, а пахнуть будут одинаково.

Светка тем временем уселась перед зеркалом. Продавщицы продолжали кружить вокруг неё, как осы возле сладкого.

Сидит такая с каменным лицом, не шевелится, не мигает и рассматривает свой накрашенный чем-то голубым глаз.

— Ну как? — спросила она, повернувшись ко мне.

Я посмотрел. На мой вкус, слишком ярко.

— Очень вызывающе, — сказал я с лёгким раздражением в голосе.

— Беру! — уверенно заявила Светка.

Продавщицы дружно засмеялись. Переводчик тут уже был не нужен — женщины такие вещи понимают без слов.

Расплачиваться Светка стала сама, но я на всякий случай заглянул в чек. И зря. После вчерашнего боя у меня голова и так побаливала, а тут ещё цифры добили.

Продавщицы, увидев, что Аюкасова сама достала деньги, сразу начали смотреть на меня уже не так приветливо.

Чё? Я не жмот. Просто баба не моя.

— Светлана, за эти деньги в Москве можно купить…

— Нельзя, — отрезала она. — В Москве этого просто нет.

Железный аргумент. Против такого не попрёшь.

Когда мы наконец вышли из отдела, у нас было несколько пакетов, у Светки — довольное лицо, а у меня — твёрдое понимание: Мурер бил больно, но американская косметика по карману бьёт ещё больнее.

Слава богу, что не по моему.

Кстати, о бабках. Мне полагалась кругленькая сумма, но везти её в СССР я точно не планирую.

О моём гонораре знали только три человека. Светка — но она не сдаст, да и подробностей не знает: контракт не видела. Я и Фальсиньо. Ну и, конечно, кто-нибудь из его юристов и бухгалтеров, но эти болтать не станут — профи всё-таки и за свои места держатся.

Фальсиньо заранее провёл деньги через escrow. Советскому гражданину объяснить, что это такое, нереально — и без бутылки, и с ней. Но я-то из будущего, поэтому понимал и саму схему, и тонкости сделки: у кого лежат деньги, при каком условии они становятся моими и почему Фальсиньо уже не сможет передумать и зажать гонорар.

По сути, условие было одно: бой состоялся — бабки мои. И неважно, победил я или нет. Точнее, мои — те, что останутся после уплаты налогов.

А налоги тут приличные. Как объяснил Фальсиньо, на руки я получу чуть больше половины.

— Федеральный налог — тридцать процентов, — перечислял он. — Это двадцать две с половиной тысячи. Нью-Йорк заберёт ещё около пяти. Мой бухгалтер посчитает потом точно. Вам останется примерно сорок семь тысяч. Ещё десять тысяч пойдут детям в Союз. Это отдельно, не из вашего гонорара.

Вот так капитализм и работает. Сначала тебе говорят: «Семьдесят пять тысяч», — а потом выясняется, что добрая треть этих денег уже кому-то почему-то принадлежит. Козе понятно, любой советский гражданин от таких расчётов зашёлся бы справедливым негодованием. Но я был не любой и заранее понимал, чего ожидать. Да и, честно говоря, думал, обдерут сильнее.

Но проверить всё же надо. Не потому, что я Фальсиньо не верю… Хотя и поэтому тоже.

— Света, нам ещё в банк заехать надо, — сказал я, когда мы вышли из Macy’s.

— Зачем?

— Проверить, что вчера по морде я получил не забесплатно.

Машина от Нила всё ещё ждала у тротуара. Водитель услышал слово «Ситибанк», понятливо кивнул и дал по газам.

Большой зал, мрамор или что-то похожее, стойки, стекло, люди в костюмах. Я показал паспорт, бумагу от Фальсиньо и назвал фамилию. Девушка за стойкой посмотрела на мой синяк, потом в документы, потом опять на синяк.

Нас попросили чуток подождать. Ждать, впрочем, пришлось недолго. Вскоре появился мужчина постарше, в сером костюме. Он отвёл нас к столу, полистал бумаги, потом куда-то позвонил и начал что-то уточнять.

Слушать я не стал. Мне было неинтересно.

Пока он разбирался с моими деньгами, я сидел спокойно. Светка — нет. Мало того что её пакеты занимали отдельный стул, так она ещё и крутила головой с любопытством пятилетней девочки в зоопарке. В таких заведениях ей бывать ещё не доводилось.

Наконец дядя кивнул.

— Средства на счёте есть. Сколько вы хотите получить?

— Две тысячи, — сказал я. — Cash.

Светка тут же оживилась и заёрзала. Числительные она знала.

— Это для проверки, — пояснил я подруге. — Мало ли. Не думаю, что надуют, но так спокойнее. Да и купить кое-что хочу.

Банкир вежливо улыбнулся, хотя меня, конечно, не понял. Откуда ему русский знать? Как в том анекдоте: столько лет тут живу, а они русский язык до сих пор не выучили.

Снова бумаги. Подпись, ещё одна. Потом опять пришлось показать паспорт.

Наконец меня проводили к кассе. Кассирша пересчитала пачку долларов на машинке, а затем ещё раз руками. Двадцатки, сотни — ровные, зелёные, почти новые. Две тысячи долларов. Настоящих.

Проверять купюры на подлинность я, конечно, не стал. Но деньги пересчитал сам. Не потому, что не доверял машинке. Просто приятно было подержать в руках кэш, за который вчера получил по морде.

— Всё? — спросила Светка.

— Йес! — сказал я, с трудом запихивая довольно толстую пачку во внутренний карман. — Теперь можно тратить.

Глава 22

Глава 22

В самолёте мы в основном отсыпались.

Перед вылетом я успел потратить все имевшиеся у меня доллары. Первым делом купил хорошую видеокамеру Sony Handycam. Маленькая, лёгкая, в одной руке держать можно, и пишет на крохотные кассеты Video8. По сравнению с нашими громоздкими телевизионными камерами — натуральная техника будущего. Даже для меня.

Также приобрёл пару проигрывателей компакт-дисков Sony Discman. Приметил их ещё в Портленде. Взял модель D-303 — её металлический корпус выглядел солидно и внушал доверие.

Лохматый молодой продавец долго расписывал достоинства этой чудо-техники. Оптический цифровой выход — можно подключить к серьёзной аппаратуре. Отдельный линейный выход. Два цифро-аналоговых преобразователя — по одному на каждый канал, чтобы звук