Вера стада - Джеймс С. А. Кори

и жажду утешения, и одиночество, и ужас. В душе творилось черт знает что. Он был не в себе и не знал, во что выльется это «не в себе». Но понял, что может об этом не думать, если не хочет. Рана осталась, но не воспринималась сознанием.

Вот и хорошо.

Он встал, подождал – не вернется ли тошнота? – потом принял душ и надел свежую рубаху. Его ждала работа.

* * *

Андермус завладела садиком, как полем боя, и готова была биться за него насмерть. От тела Тоннера остались только брызги темной засохшей крови. Рак-хунд тоже исчез. Как и мягкий лотарк – но в воздухе еще витал кислотный запах его смерти.

Люди сгрудились, точно овцы, под аркой: Андермус не пускала их дальше.

– Начальник, – сказала она, завидев Дафида.

– Охранник здесь? – спросил он. Андермус кивнула. – Приведите его ко мне.

Дафид сел под своим деревом. Небо уже окрашивалось в вечерние тона. Редкие прутья решетки, отгораживавшей его от звезд, поблескивали в лучах заката. Было почти красиво. Он вызвал символы языка карриксов, подготовил краткий доклад о смерти Тоннера Фрейса и своих планах по его замене (Тоннер мертв, но речь не о том) – и, отослав доклад, составил простую строчку. Три плавающих символа, которые выражают смысл посредством очертаний, цветов, взаимного расположения. «Люди и мягкие лотарки способны помочь друг другу».

Мягкий лотарк пришел с пятью другими. Андермус пропустила только одного. Дафиду казалось, что это тот, прежний, но он не был уверен. Охранник посмотрел на него, посмотрел на символы. Оба молчали. Полуразум-переводчик мог передавать все сказанное карриксам.

Инопланетянин сел напротив, и его ноги подогнулись, точно в приступе слабости. Он выглядел растерянным и огорченным. Прижав ладонь к широкой пасти, он чуть ли не минуту жевал на ней кожу, после чего переместил символы, добавив значок подтверждения, а потом изменил цвет и форму символа «лотарк».

«Люди и глубокий лотарк способны помочь друг другу».

21

Впереди шел черный солдат, за ним – Джессин с Гарралом, которые менялись местами, смотря по тому, какая была дорога, а замыкал шествие Омко. Корвелл шагал так уверенно, что Джессин почти забыла о его протезе, державшемся благодаря надежде. День выдался жаркий, сгустившийся воздух наводил на мысли о близкой грозе. Тропинка вела на юго-запад, далеко за пределы обозначенной Третьим Садовником безопасной зоны, но Джессин по-прежнему видела руины города. Погибшего города. Утраченной родины детей. По ним она собиралась ориентироваться на обратном пути.

Видимо, тропинку через заросли проложили не люди. В одних местах она напоминала оленью тропу. А в других расширялась настолько, что там могли разъехаться два транспорта. Правда, на всем своем протяжении она оставалась немощеной и неровной. Джессин принялась размышлять о том, кто мог ее проложить. На третьем часу пути Гаррал тронул ее за локоть:

– Что ты им скажешь?

– Расскажу, что мы с тобой нашли следы чужого присутствия и изучали их, когда на нас напали. Мы побросали планшеты и вещи, спасая свои жизни, и по их местоположению они поймут, куда я двинулась после пещеры.

– Все правильно. Позиция «Не хочу показывать, где я побывала» вызовет вопросы.

– А как же. В общем, тебя убили, я спаслась. Если Третий Садовник прибудет сюда, он решит, что детские следы и какашки – предмет нашего изучения, а вовсе не признак сотрудничества с врагом.

– Мило. Ну и дорога. – Гаррал помешкал, будто хотел что-то добавить, но вместо этого зашагал в прежнем ритме. И только через несколько минут сказал: – Где ты этому выучилась?

– Ходить пешком?

– Все предусматривать. Ну, то есть без обид. Я ученый по призванию, как и ты, но, когда оказываешься в таком положении, становится понятно, почему я не гожусь для этого дела. Ты умеешь правдоподобно лгать. Продумываешь тактику.

– В мире-дворце я по-любительски занималась военными операциями. Убивала других пленников, – сказала она.

– Шутишь?

– Не-а. – Она осторожно ступила на шаткий камень. – Но они сами напросились.

Не прозвучала ли в ее словах гордость? Джессин, как и всем остальным, не считая детей военных, внушали ненависть к насилию. «В школе не дерись. Не толкайся, не кусайся. Если сердишься, скажи об этом». Она не занималась спортом, не изучала боевых искусств. Ее ум и тело были средоточием застенчивости и беззащитности, а не источником силы и власти. Она не была кровожадной. Почему же она с таким удовольствием вспоминает о гибели пьющих ночью и мечтает об убийстве карриксов?

Она не помнила, когда именно, превращаясь в себя теперешнюю, стала исповедовать принцип «смерть врагам». Что-то, оставшееся от прежней Джессин, не желало с этим мириться, но не так настойчиво, как она ожидала.

Корвелл вскинул здоровую руку – «стоп». Его черный шлем задвигался – солдат осматривал округу. Деревья, кустарник, редкие птицы. Глубокое небо над головой. Красновато-бурая земля там, где она не полностью заросла. Корвелл достал пистолет, прицелился в кусты перед собой, дважды выстрелил. Нечто, затаившееся в кустах, взвыло и пустилось наутек.

Корвелл вложил оружие в кобуру. Отряд двинулся дальше.

Джессин сама не знала, каким, согласно ее ожиданиям, будет сбитый корабль – может, стройным черным хищником. Но механизм, валявшийся на каменистом склоне холма, больше походил на театральную декорацию. Центральная металлическая балка шириной в обеденный стол погнулась при крушении. Раньше по окружности машины располагались восемь капсул. Сейчас осталось три. Омко с Корвеллом обменялись несколькими словами, после чего Омко жестом велел Джессин и Гарралу держаться подальше. Корвелл в одиночку подошел к кораблю и открыл по очереди все три капсулы.

Первые две оказались пустыми, хотя солдат забрал из них кое-какие мелочи. В последней чернело что-то величиной с человеческое тело, но его цвет был не таким, как у доспеха Корвелла. Чернота золы и пепла. Корвелл задержался возле нее, склонил голову и снова закрыл капсулу. Его поза явно выражала горе – Джессин не нуждалась в переводе.

Солдат что-то сказал, и Омко поманил их к себе. Все четверо постояли, словно молились за умерших, только вместо свечи в руке Корвелла был черный керамический цилиндрик величиной с кулак. На его колпачке имелись углубления – чтобы было легче откручивать. Корвелл вложил цилиндр, оказавшийся неожиданно тяжелым, в руку Джессин.

И заговорил с Омко, который около минуты внимательно слушал. Омко с Гарралом беседовали дольше, то одно, то другое требовало выяснения и уточнения, и наконец мужчины кивнули друг другу, будто заключившие сделку торговцы.

– Хорошо, – сказал Гаррал, повернувшись к ней.

– Ты хоть понимаешь, что я абсолютно не уверена в точности твоего перевода? Знаешь, как играют дети: шепчут что-нибудь друг другу на ухо по цепочке, а потом хохочут, узнав, какая чепуха дошла до последнего. У нас такая же игра.

– Будь у нас способ получше, я был бы только рад, – ответил Гаррал. – Но что есть, то есть,