Вера стада - Джеймс С. А. Кори

– Так, – сказала она вслух. – Ты сможешь. Так будет правильно.

Маленький черный пистолетик был закручен наподобие раковины. О его назначении говорили только отверстие ствола и белая кнопочка спуска. Джессин крепко сжала оружие в кулаке, возвращая чувствительность застывшим пальцам. Рана должна выглядеть натурально. Царапина на руке или ноге покажется слишком уж удачным повреждением. А если пуля заденет ребро, выйдет, что солдат целился ей в грудь…

Она перехватила пистолет, нашла большим пальцем кнопку. Направила так, чтобы выстрел пришелся в левый бок, не задев легкого. Будет больно, но это ничего. Ей не раз бывало больно.

Джессин сделала глубокий вдох, расслабилась и нажала на спусковой крючок, пока она не струсила и не передумала. Вспышка пламени и выстрел слились воедино. А потом пришла боль, от которой перехватило дыхание.

«Э-э, – подумала она, – это была очень плохая идея».

Джессин Коул ползла. Она забыла, куда ползет, но знала, что ей куда-то надо. Ноги казались отдельными существами, а руки слабели. Она все меньше ощущала себя собой. Это чувство засело даже не в мозгу, а в губах. В точке, из которой выходит воздух и куда он снова входит, раздувая страдающее тело.

– Помогите, – заплакала она и стала выкрикивать это без остановки. – Помогите!

Что-то слабо засветилось впереди. Потом что-то заслонило собой свечение. Джессин упала на бок, понимая: сил, чтобы откатиться, не будет. Грязь, дождь – до чего же это уютно. Неплохо бы провести так остаток жизни.

На нее надвинулось крабообразное существо. Настоящие люди. Кто-то из «настоящих людей» Ханника. Она мысленно похвалила себя за то, что вспомнила название вида. Раздался безразличный, как всегда, голос полуразума:

– Тебе плохо, редкошерстная?

– Я умираю, – ответила она, и тут со временем что-то случилось, и она очутилась внутри. В боку болело, будто ее пырнули огненным мечом. Так, что она не могла дышать. «Настоящий человек» преобразился в геолога Холома Кумбса. Того, что интересовался известняковыми утесами. В его взгляде была паника. Кто-то разрезал на ней рубашку, и она осталась голой у всех на виду. Стыд и возмущение повелевали прикрыть груди ладонью, но рука не слушалась.

– Пришла в себя, – сказал Кумбс. – Подействовало, она очнулась.

Дальше снова был провал. Кумбс куда-то подевался, она лежала под одеялом на полу незнакомой комнаты. Что-то вроде пластыря, налепленное на пробитый бок, согревало ее тело. Козлоглазый синен склонился над ней, подергивая ложноножками.

– Джессин Коул, – произнес голос полуразума, – ты сделаешь доклад.

Она попробовала найти слова, но поняла, что годятся далеко не все. О чем-то она должна была сказать, а о чем-то смолчать.

– Там чудовище, – наконец прошептала она. – Все черное. Оно убило Гаррала…

Часть четвертая. Псы и волки

И вот настала ночь, когда Ке, изучив обычаи, голод и песню поедавшей небо птицы, запел новую песню. Он пел в холодной ночи Бурука, чтобы великая птица услышала.

Сперва он пропел о том, что великая птица уже знала: о восходе и закате солнца, о смене времен года, об ужасе взращивания детей и красоте ухода старцев. Он пропел о зиме, и ночь уступила месту дневному свету весны. Он пел о дыхании мира. И Аш-Абб слушала.

Затем он запел о голоде, уже знакомом птице: о соленой крови убитой жертвы, о вкусе чистой воды ручья, о томлении, что в должное время заставляет все живые существа искать утешения у подобных им созданий, и о пламени их соития, несущем в мир новые жизни. И Аш-Абб слушала.

Наконец, он запел о новом мире, которому дал имя: «Анджиин, ждавший за морем пустоты». И эта песня не окончилась, как другие, потому что Ке, не переставая петь, взобрался на широкую спину великой птицы. Когда великая птица взлетела, Ке стал направлять ее посредством своей песни, и птица, поедающая небо, повиновалась песни мальчика, как поводьям, и исполнила его желание.

22

– А мне-то что? – ответил Гхати, но сердце Кампара тихонько запело от его капризного тона. Капризы после многодневного равнодушия – это так прекрасно!

– Отлично, – сказал Кампар. – Можешь не вставать с кровати. Пропустишь вечеринку. Но, говорю тебе, все страшно всполошились. Я сам еще не понял, потому что улизнул в темноте, чтобы рассказать тебе.

Гхати шевельнулся. Кампар что-то замычал себе под нос – отчасти потому, что Гхати как-то раз сказал, что терпеть этого не может. И правда: через несколько секунд тот сердито повернулся к Кампару.

– Что? – спросил Кампар, неумело изображая простодушие.

– Никуда я не пойду.

– Я уже слышал. Ты остаешься здесь. Ведь ты знать не хочешь, что происходит, что и как от этого изменится. Я понял. Иногда лучше дуться на целый свет под одеялом, пока любовник таскает тебе обеды и плачет из-за тебя.

– Ты мне не любовник! – огрызнулся Гхати.

– Приятель.

– Самое большее – случайный половой партнер.

Кампар широко развел руками и расплылся в блаженной улыбке:

– Ты впервые назвал меня партнером! Я так и знал, что я тебе дорог.

В лицо ему полетела подушка Гхати. Кампар подхватил ее, вскочил и занес над головой.

– Ни хрена не смешно, – буркнул Гхати.

– Ага, мне-то весело. А ты – вонючка. Бог весть сколько времени не мылся. Ну-ка, наведи красоту, и я отведу тебя на ужин. За наш столик и все такое.

– Поганец, – проворчал Гхати, когда Кампар стащил его с кровати. Волосы у него засалились, на лице белели пятнышки соли от высохших слез. А в глазах уже стояли новые слезы, которые пока не пролились.

– Давай, – сказал Кампар. – Оживи хоть ненадолго. Если не понравится, мы всегда успеем помереть.

Гхати вздохнул, но все же снял рубашку и позволил Кампару отвести себя в душ.

В общем зале царило возбуждение. Около дюжины будонов Лууса тихонько бормотали, выгибая длинные шеи, словно что-то высматривали. Кампар впервые видел столько инопланетников разом. Шестеро из них напоминали жуков-носорогов с бархатистой бурой шерсткой. Он не встречал таких за все время пути, но известие о битве, как видно, вывело их из ступора или спячки, а может, заставило покинуть место, где они прятались. Человечество было представлено самым достойным образом. Не только Рикар Доматин и три участника оборонительного союза, но также радиолог из Аббасата и два человека, заседавшие в комиссии по делам искусств Республики Ланаск. Стоило посмотреть на Ваудаи – его шкура переливалась, как радужная пленка на луже, а трое мягких лотарков перед ним, похоже, не столько сторожили его, сколько слушали лекцию.

– Ты прав, – сказал Гхати. – Кто-то разворошил осиное гнездо.

Они пробились к Ваудаи сквозь толчею. Полуразумный переводчик заметил их, только когда Кампар ткнул здоровенного слизня в бок.

– Зачем ты меня коснулся? – спросил Ваудаи.

– Мой друг отстал от событий, – сказал Кампар. – Болел. Я надеялся, что ты поделишься своими знаниями.

– Я полцикла бодрствования делился своими