Вера стада - Джеймс С. А. Кори

«Одно дело – вспоминать, другое – переживать», – подсказывает Илси.

«Илси и Эмир еще до тебя бывали в чьих-нибудь постелях, – говорит Джеллит, – а ты, когда подцепил Дафида, был девственником. Это сюда же».

«Не будь жесток, – говорит Илси. В ее несуществующем голосе звучит усталость. – И без того все плохо. Не надо вести себя как дерьмо, никто из нас от этого не выиграет».

Рой встает. Архив оказывается за пределами его сознания: дело, для которого он создан, на время забыто. Те трое молчат, так что слова остались лишь в памяти. Голос Илси говорит: «Он любил меня. Он думал, что это я. А ты меня убил. Дважды. За это он тебя ненавидит. И будет ненавидеть».

«Но Илси не умерла. Только ее тело».

Рой подходит к зеркалу, срывает с себя штаны и рубашку, осматривает тело, в котором теперь обитает. Склоняет к плечу голову – голову Джеллита, – и отражение поступает так же.

Он умеет изменять свою плоть на тысячу ладов. Он может превратиться в подслушивающее устройство, чувствительное к силовым полям и настроенное так умело, что оно улавливает шепоток во время бури. Он может переделать мышцы и кости заемного тела, чтобы оно стало в десятки раз сильнее. Он может отрастить настолько тонкие волоски, что они будут ощущать рисунок пальцев при рукопожатии. Может настроить свои глаза на спектр, недоступный человеку.

Но его не снабдили инструкциями насчет того, как производить изменения. Приходится импровизировать. С кожей и мягкими тканями все просто. С соединительными, более жесткими – сложнее. Он начинает перестраивать крепкие кости таза.

Меняться – это больно.

Бран погладил подбородок, как оглаживают бороду. На его шее дернулся непомерно большой кадык. Дафид шел с ним рядом. Справа висели искусственные утробы – длинный ряд эмбрионов, которые шевелились и подергивались на пути к жизни.

– Это… не так легко усвоить, – сказал Бран. – Мне придется обдумать, как бы… то есть, ничего себе… Большое дело.

– Я знал, что Тоннер меня не любит, – сказал Дафид. – Не знаю, насколько эта нелюбовь отражалась в его докладах и влияла на уровень его самостоятельности. Теперь вместо него будете вы, и я рассчитываю, что между нами установятся ровные рабочие отношения.

– Да, разумеется.

– Я хотел бы получить полный аудит важнейших научных разработок – узнать, в каком они состоянии и какие шаги вы считаете нужным предпринять. Поскольку Тоннера не стало, придется перестроить весь процесс.

– Понимаю, – сказал Бран. – Просто не верится… что его нет.

Одна утроба завертелась на подвесе – малыш внутри нее развернулся лицом к проходу. Дафид задержался, чтобы посмотреть. Он выглядел карикатурно маленьким и хрупким: невозможно вообразить, что когда-то все были такими. Зародыш выглядывал из мешка. Дафид качнулся взад-вперед, и тот, кажется, проследил за его движением.

– Глаза должны быть открыты, все в порядке? – спросил Дафид.

Бран замялся всего на пару секунд, но Дафид успел перепугаться.

– Вы о пятьдесят пятом? Нет, это аномалия. В нем несколько отклонений, и, честно говоря, я не уверен, что он дотянет до конца.

Дафид шагнул ближе. Зародыш открыл ротик, как бы зевнув, и его ручки задергались.

– Почему так много потерь?

– Совсем немного, – возразил Бран. – Ну, то есть нормальный уровень недоношенности – один к пяти, при том что выживаемость во время оплодотворения и пересадки в утробу составляет семьдесят процентов. Большинство из них выпадает на ранних стадиях, но сейчас мы, возможно, потеряем еще двух-трех, и все равно результат будет тем же, что при естественном вынашивании. Сбои – обычное дело.

– Не знал, что они случаются так часто.

– Люди считают, что, раз деторождению придают такую важность, оно должно быть хорошо отлажено. Это все, понимаете ли, сантименты. На производстве такой процент брака назвали бы неприемлемым. Но система допускает множество неудачных попыток – лишь бы попытки не прекращались. Природа не так уж дорожит тем, что поддается замене.

Внутри Дафида шевельнулось нечто вроде отвращения. Или ужаса. Он пошел дальше, и Брану пришлось догонять его рысцой. Впереди, слева, была дверь в большую лабораторию, где занимались травой для карриксов. Дафид понял, что хочет поскорее оказаться в ней.

Бран не умолкал:

– На самом деле утробы работают невероятно хорошо, с учетом всех факторов. Плаценту отлаживал сам Тоннер, он свел гибель эмбрионов к минимуму. Отчасти поэтому я и… то есть я польщен, конечно, это лестно, но не уверен, что я гожусь на его место.

– Вы были его заместителем.

– Поймите, я не занимаюсь самоуничижением, но помощник Тоннера Фрейса… Можно хорошо знать дело, но, понимаете ли, это несравнимо. Просто мне кажется, что, если кто-нибудь способен держать поводья лучше меня, я бы остался на своем месте. Тем более, что карриксов так волнует трансляция белков. Ну, то есть вы занимаетесь этим дольше меня.

Дафид остановился и повернулся к нему лицом. Бран подался назад, но Дафид придержал его за плечо:

– Прямо сейчас вы знаете о состоянии работ больше остальных. Если выяснится, что мы продвинулись недостаточно далеко, карриксы все еще могут счесть, что людская доля плохо старается, и нас просто перебьют. Вы уж постарайтесь.

Бран, похоже, не услышал собственного стона. А Дафид услышал его и решил, что он начинает осознавать положение дел. Что ж, хорошо.

– Еще одно, – сказал он, отпуская Брана. – Тоннер занимался каким-то побочным проектом с мягкими лотарками.

– Да, он говорил.

– Сотрите все записи.

Мало найдется долей старше лотарков. Когда карриксы нашли нас, мы были мельче и жили на одной планете. Высший лотарк с его каменным разумом и направлял, и связывал нас. А потом пришли карриксы. Тогда они еще не покорили пустотных драконов. И Аматею. Они еще не знали, как запереть и сковать небо. Они победили нас благодаря дирджам, ставшим ненужными после одомашнивания бау-хундов. Теперь дирджей нет.

Дафид снова передвинул символы, составив вопрос: «Что такое глубокий лотарк?»

Способ оставить себе нечто. Эта память принадлежит всем нам, и ее не найти в наших телах, потому что мы носим ее на коже. Мягкие лотарки верны карриксам. Они – надежные боевые животные в бесконечной войне. Они с радостью умирают за карриксов. Глубокий лотарк верен лотаркам, помнит о строительстве каменного разума и ждет, что когда-нибудь он будет восстановлен. Ждать пришлось очень долго, но глубокий лотарк – это все лотарки, вместе взятые, и он может терпеть столько, сколько не вытерпит каждый в отдельности.

Седой мужчина стоял, скрестив руки на груди. Это был Фарад Морс – дядя того самого Лларена Морса, с которым Дафид познакомился на Анджиине и которому подписал смертный приговор, выдав карриксам мятежников. Коллеги Морса по группе визуализаций маячили у него за спиной: якобы занимаясь работой, они были настороже, как изготовившиеся