Жрец двух богинь - Василий Горъ

парусник, чтобы выбросить из головы зачем-то запечатленные образы, заныла левая сторона шеи и правая часть поясницы, то есть, те места, куда должны были вонзиться мечи несостоявшихся убийц. А после того, как я с силой вогнала ногти в середину ладоней, чтобы выдавить боль души болью тела, память услужливо напомнила фразу, сказанную Лораком после второй тренировки по мечевому бою:

«Лауда, ты видишь только то, что находится прямо перед тобой, а всего остального для тебя словно не существует! Так нельзя: в этом мире в спину бьют гораздо чаще, чем в грудь…»

«Так и есть…» — угрюмо подумала я, потом вдруг обратила внимание на знакомый скрип петель, торопливо приподнялась на локте и наткнулась взглядом на раскрасневшееся лицо Мегги, только что влетевшей в карету.

— Вино. Неплохое. Желательно выпить до дна… — скользнув к кровати, отрывисто сказала она и протянула мне здоровенный серебряный кубок, наполненный больше, чем на две трети.

Я хотела сказать, что как-нибудь обойдусь, но наткнулась на требовательный взгляд Бергена, только-только задвинувшего засов, и обреченно кивнула:

— Хорошо.

Вино оказалось действительно неплохим. И очень крепким. Поэтому быстро ударило в голову и развязало язык:

— Лорри, а ведь меня почти убили! И если бы не ты, я бы валялась там, в траве, с перерезанным горлом и дыркой в спине. Хотя нет, до этого дня я бы не дожила — поймала бы болт от арбалетчиков или сдохла еще раньше… А еще ты был прав: я вижу только то, что находится прямо передо мной. Но в этом мире бьют только в спину, поэтому мои навыки бесполезны… И я тоже бесполезна… Хотя нет, не бесполезна, а просто дура, раз согласилась на этот брак, заранее зная, что меня ждет…

Пока я выплескивала наружу все, что меня мучило, руки жили своей жизнью — дотянулись до Мегги, обхватили ее за талию и требовательно потянули ко мне. А когда она послушно легла на постель, пододвинули поближе и заключили в объятия:

— Я мешаю слишком многим, поэтому обречена. Рисковать тобой и Лораком не могу, не хочу и не буду. Так что дождись ночи, хватай его в охапку и увози в Таммис. Только вспоминайте обо мне хоть иногда, ладно⁈

— Мы тебя не бросим… — перебила меня она, но эти слова прошли мимо: представив себе пробуждение в карете, в которой не окажется ни Бергена, ни Мегги, я чуть не умерла от ужаса и намертво сцепила руки на ее пояснице. А когда она попробовала их расцепить, почему-то решила, что они собираются покинуть меня прямо сейчас! Поэтому ухнула в пучину отчаяния, но заставила себя разомкнуть объятия, затем перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку и закусила губу, чтобы не зареветь.

— Лорак, ее всю колотит! — донеслось до меня откуда-то издалека. А через несколько мгновений слева от меня промялась перина, волосы на затылке взъерошили сильные пальцы, а над ухом раздался тихий, но очень уверенный шепот жреца двух богинь:

— Лауда, мы тебя не бросим…

— Обещаешь⁈ — хрипло спросила я. А когда услышала твердое «Да!», торопливо перевернулась на бок и вжалась в широченную грудь, пахнущую потом, выделанной кожей, дымом от костра и жареным мясом.

К моей безумной радости, Берген не отстранился. Наоборот — легонько прижал меня к себе, ласково провел рукой по спине от шеи до поясницы и поцеловал. В лоб. Как несмышленого ребенка:

— Все будет хорошо. Мы — рядом. Спи…

Вот я и заснула. Правда, далеко не сразу, а после того, как выболтала все, что жгло душу. А через какое-то время, вынырнув из темного омута сна без сновидений и открыв глаза, вдруг поняла, что лежу, положив голову на плечо Лорака, закинув колено на его бедро и сжав ладошку Мегги, прижимающейся к этому же мужчине, но с другого бока! Как ни странно, столь бесстыдная поза меня нисколько не смутила — вместо того, чтобы умереть со стыда, откатиться на другой конец кровати или хотя бы покраснеть, я вжалась в своего жреца еще сильнее и залюбовалась лицом сладко спящей жрицы.

— Ну как, отпустило? — еле слышно поинтересовался Берген буквально через мгновение.

— Ага! — так же тихо ответила я. — А почему нас не мотает?

— Стоим. На постоялом дворе. Уже почти четыре мерных кольца.

— То есть, я тебя разбудила? — кинув взгляд на мерную свечу, виновато спросила я.

— Ничего страшного, я все равно сплю вполглаза и реагирую на каждый шорох… — улыбнулся он.

— Тогда потерпи еще немного, ладно? — взмолилась я. — Я сбегаю в переднюю комнатку, быстренько разденусь и вернусь на твое плечо!

— Может, мне лучше перебраться на диван?

У меня оборвалось сердце, а с губ сам собой сорвался расстроенный вздох:

— Если тебе там уютнее, то перебирайся.

Он меня понял! Поэтому свел разговор к шутке, заявив, что в объятиях сразу двух красавиц ему будет в разы уютнее. А когда я, справив нужду, ополоснувшись и раздевшись, снова залезла на кровать, приглашающе отвел в сторону руку.

Я чуть не умерла от счастья — упала рядом, прижалась щекой к плечу, закинула колено на облюбованное место, обняла, дождалась, пока ладонь Щита опустится на мою спину, и мурлыкнула:

— Чувствую себя ребенком и млею от счастья!

— Приятно слышать! — улыбнулся он, как-то умудрившись вложить в два этих слова столько ярких и теплых эмоций, что я просто не смогла прервать этот разговор и дать ему уснуть. Поэтому задала вопрос, на который нельзя было ответить парой предложений:

— Слушай, Лорак, а как ты умудрился получить второй знак благоволения?

Лицо жреца окаменело, а в его взгляде заклубилась Изначальная Тьма:

— Возвращался в монастырь Пламенной после Воздаяния по улице Оплывшей Свечи. Когда подошел к храму Благочестивого, почувствовал неприятный привкус на губах. Потом заметил неплотно прикрытую калитку монастыря Аматы и решил проверить, все ли там в порядке…

— Это было восемь весен тому назад, верно⁈ — перебила его я, сообразив, что именно могло заставить его так напрячься. — В ночь с шестого на седьмой день месяца Облетающей Листвы, которую потом стали называть Кровавой⁈

Он медленно кивнул.

Я торопливо облизала пересохшие губы, приподнялась на локте и прикипела взглядом к его лицу:

— Значит, это ты зарубил шесть с лишним десятков неррейнцев, собиравшихся вырезать жриц Милосердной⁈

— Их было двадцать четыре, а остальных добавила молва… — угрюмо ответил он.