Костер и Саламандра. Книга 3 - Максим Андреевич Далин

и дело слышим зов, а Линия как будто стенкой перегорожена. Я даже ходил, кое-кто из моих тоже ходил. Эглин прямо мучается: выйдет из блиндажа – и слушает, и слушает, а сам пуговицу на кителе крутит. Будь настоящий китель – давно уже оторвал бы. Нервы у него. Он же у нас медик, ему теперь умирающие – как раньше раненые. Я, говорит, не могу им помочь – я и милосердия Божия не стою…

– И что? – спросил Клай.

– Он ходил. А потом я ходил. Упираешься в туман, как в кирпичи. Даже и объяснить понятно нельзя… Не просто туман, а будто тут весь мир кончается – и дальше уже незнамо что, пустая пустота. А из пустоты люди кричат.

– А старших вы не спрашивали? – спросила я. – Может, там просто знаки от Приходящих в Ночи стоят?

Ричард замотал головой:

– Да нет! Знаки – это понятно. Это ты видишь, слышишь… Ну вот подходишь к дому, например, а там эта роза – ну и понимаешь: всё равно как дверь заперта. Или же Теритта к раненому пришла, а у него эта роза на шее висит, на той же цепочке, что и Око. Она и говорит: сними, братишка, я тебя отпущу на лоно Господне, а он ей – нет, я ещё на свете жить хочу… Да куда! И хребет у него в двух местах осколками перебит, и живот сбоку распорот… Мы ж чувствуем, что это тело уже жить не годится… Да что живому скажешь! Вот так-то она рядом с ним, с бедолагой, и сидела, песенки ему пела колыбельные да уговаривала, как женщины умеют… пока не ушёл он в смерть, как в сон…

– Ну вот, – сказал Авис.

– Да нет! – опять сказал Ричард слегка даже раздражённо. – Я Мэльхара взял, ему показал! Он старый уже, должен знать! А вот нет, не знает. Только и сказал, что, видимо, адская тут ограда. Чернокнижные знаки. Не обычные розочки, а какие-то уж совсем… мол, вампирам туда нипочём нельзя. Там – не от нашего мира дела.

– Даже так? – неожиданно удовлетворённо сказал Клай. – Отлично! Значит, именно там и надо искать и военнопленных, и всю эту их грязную кухню. Ни секунды не сомневаюсь.

– Поясни? – спросила я.

– Олгрен сказал мне: «Это зеркало ведёт в туман и пустоту», – сказал Клай почти весело. – Так он вычислил, где именно в Зелёных Холмах та лаборатория, которую мы разнесли к демонам свинячьим – и где раньше работал Ольгер. Это та самая защита, милая леди. Вампиры не могут её сломать, но мы с Доликой уже ломали точно такую же.

Это была бесконечно длинная ночь.

Они позвали адмирала – и устроили то, что называется, кажется, штабным совещанием или как-то в этом роде. Отправили кого-то из обращённых Олгрена позвать других участников будущей операции – и в часовню радостно прибежала Долика, а потом пришли фарфоровые воины. Ротмистр Майр, приятель Клая, носил такую франтовскую чёлку, что и столичные гвардейцы бы позавидовали, – и я никак не могла определить, кто лепил его лицо, жёсткое и точное, как рисунок пером. С ним пришёл капитан Трикс, жгучий кудрявый брюнет с невероятными усами – из такого же тёмного фарфора, как наш дракон Лаурлиаэ, только глаза неожиданно серые на тёмном лице. Глядя в их лица, я думала: у Фогеля новые скульпторы. Глена и Рауль не справляются. У нас большие потери, и ещё – наши мёртвые остаются сражаться после смерти, вместо того чтобы отправиться отдыхать в царствие небесное.

Грустить или радоваться?

На рукаве Трикса красовался череп без крыльев, зато обвитый змеёй. Я не поняла.

– Мессир Трикс, – спросила я, – а разве вы не кавалерист?

– Нет, дорогая леди, – сказал Трикс весело и тронул пальцами в перчатке эту самую эмблему. – Мы – специальная часть, ядовитый клык. Везде пройдём – и ударим в тылу. Диверсанты мессира Клая.

– Люди Трикса пройдут Зыбкими Дорогами, – сказал Клай. – Мы с мессиром адмиралом их обучаем. Ты ведь понимаешь: наша Лилия – лучшее оружие, очень мощное, но могут потребоваться руки и глаза и кроме нас двоих.

– Ричард покажет, где начинается туман, – сказал Олгрен. – Я найду точку перехода. Сначала туда пойдут Клай и Долика, наши разведчики, а за ними, если расчёт верен, парни Трикса перейдут: возможно, там потребуется вести настоящий бой.

– Да я бы могла… – начала Долика.

Клай остановил её, приложив ей палец к губам:

– Если там пленные, нам не придётся крушить всё вокруг. Нам придётся защищать и спасать. А мы с тобой вдвоём вряд ли справимся.

В часовне Ависа не было рабочего стола. Они разложили штабные карты прямо на полу и поставили рядом несколько свечей. Ричард показывал – и мне казалось, что сухие и плоские значки на картах превращаются в прекрасные и мрачные леса, затянутые туманом, болота, лесные дороги, цепи холмов… и везде, в лесах ли, в болотах ли, за туманами ли, скрывались наши враги.

Наверное, я слишком устала. Я до сих пор не понимаю, что вправду слышала тогда, а что привиделось мне в полудрёме. В конце концов я, кажется, окончательно заснула, положив голову Клаю на плечо, – и от запаха клея для кукольных париков, казармы и ветра мне мерещилось, будто я на башне нашего старого дома.

А проснулась от сухого языка Тяпки – будто кто-то засунул мне в ухо кусочек очень нежной замши.

– Отстань! – пробормотала я, и Тяпка перестала лизаться, зато полезла обниматься, головой под мышку. Я почесала косточки на её хребте – она в восторге захахала и ткнула меня в бок жёстким носом.

Мы с ней спали на армейском тюфяке, накрытом плащ-палаткой, – а поверх плащ-палатки лежала беленькая чистенькая подушечка. За занавеской: видимо, когда не было гостей, здесь ночевал наставник Авис. А сейчас он не спал, он, наверное, травник заваривал, потому что ароматными травками пахло по всей часовенке.

А за открытым окном золотилось раннее летнее утро. Неужели Авис из-за меня всю ночь не спал, подумала я с лёгким ужасом.

– Святой наставник, – окликнула я. – Это вы?

– А-а! – радостно отозвался он своим невероятным голосом. – Вы проснулись, дитя Божье? Как же они вас, бедняжку, замучили, что вы и не проснулись, когда Клай вас перенёс на плащ-палатку… Выпьем травника во имя милости Божьей? И угостимся: у меня сметана есть. Правда, с армейскими галетами.

– А где… – начала я, но тут нашла глазами умывальник и таз.

– А полотенце на гвоздике, – сказал Авис, услышав, что я плеснула водой.

В крохотной кухоньке Авис предложил мне стул, а сам уселся на толстое полено, поставленное