Метемпсихоз - Борис Вячеславович Конофальский

мог разучиться стрелять. Ведь стреляет он с детства. Из всех видов оружия. Ему нужно было сделать всего пять-шесть выстрелов, чтобы приспособиться к неизвестному стволу. А чтобы овладеть им как следует – ну, может, сотенку, не больше. А тут из любимого револьвера… Пять! Пять промахов подряд! Ну и что это может быть, если не новые глаза? Горохов, мрачно размышляя на эту тему, машинально запускает руку в карман галифе… Сигареты. Господи, как он, оказывается, соскучился по табаку. Пачка немного раздавлена, сигареты в ней стали плоскими, Андрей Николаевич достаёт одну, разминает её и закуривает, умело прикрывая огонёк зажигалки ладонью. Ах, какое это было наслаждение, никотин молниеносно разносится по сосудам…

- Андрей Николаевич! – Жанна буквально закричала.

Но Горохов не обратил на неё внимания, он даже забыл про свои злополучные промахи на какое-то время. У него был настоящий никотиновый приход, от которого бежали мурашки по рукам и спине и что-то приятно шевелилось под кожей на голове.

- Андрей Николаевич, прошу вас! Это нельзя ни в кем случае… - куратор не переставала лепетать и даже робко пыталась дёргать его за рукав. Было видно, что она возбуждена не на шутку, и бывшему оперуполномоченному пришлось обратить на неё внимание.

- Что вам? Что случилось? –он даже повернул к ней голову. А после делает ещё одну глубокую затяжку, чтобы продлить свои приятные ощущения.

- Это нельзя… - щебечет женщина, - нельзя курить.

- Нельзя? – не понимает Андрей Николаевич; он оглядывается, осматривается, ещё раз убеждаясь в качестве своих глаз. Тут глухие места, а он курит как положено, пряча красную искру сигареты в кулак, её никто не разглядит в темноте без ПНВ, а с прибором их и без сигареты увидят.

- Курить – это большой грех, - поясняет ему Жанна. – Это неуважение к пророку, к людям первого круга, всем тем, кто помогал вам совершить преодоление, помогал переродиться…

Он уже начинает понимать, но поспешно делает ещё затяжку.

- … а также тем жертвователям, что отдали свои тела, свои биоматериалы, по сути, самих себя, чтобы вы могли совершить свой метемпсихоз.

- Я понял, - произносит Горохов и, сделав последнюю затяжку, бросает недокуренную сигарету и давит её подошвой. – Я не знал.

- Я понимаю, - успокаивается Жанна. Но бывший оперуполномоченный видит, как она быстро оборачивается назад, чтобы взглянуть на молодого человека с винтовкой. Тот идёт невдалеке, он, конечно же, всё видел и слышал их разговор. И тогда Андрей Николаевич уточняет:

- Получается, что алкоголь тоже грех?

- Иногда в праздники можно принимать небольшие дозы, - поясняет ему женщина, - это скорее как ритуал, Всеблагой иногда благословляет. Но курение… - она качает головой. – Нет, категорически, как и полынь и все её производные, как и химические препараты… Это всё большой грех, пренебрежение к труду и к дарам жертвователей.

- А кто такие эти жертвователи? – спрашивает у неё Горохов.

И она тут замолкает, идёт рядом и молчит…

«Поняла, что ляпнула лишнего, и притихла».

Больше на этот счёт Горохов с нею не заговаривает, тем более что они пришли. Их впускают в убежище, а после обработки в тамбуре, едва отрывается вторая дверь шлюза, на пороге они видят Масю.

Маленькая злая женщина сразу начинает с крика, голос у неё неприятный, высокий, но твёрдый, она буквально орёт:

- Жанна-а, я отпускала тебя на пятнадцать минут! Вас не было больше тридцати, ты, что, хотела, чтобы я за вами выслала поисковую партию?!

Со стороны это смотрится некрасиво.

Куратор Горохова таращит на эту женщину метр пятьдесят пять ростом испуганные глаза, думает, что ей ответить…

«Жанна, конечно, дура. Всё время кого-то боится».

Но Горохов уже привык к этой глупой и трусливой женщине; как ни крути, а его куратор – самый близкий здесь для него человек, и ему не нравится, что какая-то мелочь нападает на неё. И тогда он подходит к Масе и произносит:

- Вас, кажется, зовут Мария?

Мася оборачивается к нему и собирается с мыслями, чтобы что-то ответить, но собирается слишком долго. Андрей Николаевич спокойно продолжает:

- Теперь я буду выходить в степь каждый вечер.

Ну, тут уже Мася приходит в себя:

- Никто никуда без благословения Всеблагого выходить не будет, – бабёнка пытается говорить с ним строго, тон у неё безапелляционный, она думает показать ему, кто тут главный. Но на бывшего оперуполномоченного её тон не имеет никакого воздействия, и он сообщает ей всё так же спокойно:

- Я в результате перерождения утратил важную функцию, мне нужно её восстановить, для этого мне потребуется оружие, пистолет и винтовка, большое количество патронов к ним, а ещё, - он похлопал по своему обрезу, - будут нужны «двенадцатые» патроны для ружья, жакан и картечь.

- Я ещё раз вам повторяю, - начинает Мася, - без благословения Всеблагого…

Но Андрей Николаевич уже взял свою Жанну под руку и повёл её от входного шлюза по коридору. Жанна косится на него, видно, он её опять удивил.

На следующее утро Жанна появилась в его каморке ещё до завтрака. Женщина была в явно приподнятом настроении и не обращала внимания на то, что Андрей Николаевич без одежды. Впрочем, он и сам уже не очень смущался своей наготы перед нею. Ведь она была рядом, когда его извлекали из ванны. И пока Горохов брился после душа, она, усевшись на край его узкой кровати, стала ему рассказывать:

- Я только что от Всеблагого!

«А, вот почему она такая радостная! Удостоилась чести, значит».

- Он одобрил вашу просьбу насчёт оружия и разрешил нам три дня покидать убежище на час.

Тут бывший оперуполномоченный перестал скоблить себе щёку бритвой и повернулся к ней:

- И вправду хорошая новость.

- Угу, - она кивает довольно. – Мася ему прислала рапорт о нас, о нашем нарушении, но я ему всё рассказала, всё объяснила… Я сказала, что вы были в восторге от новых глаз, но как выяснилось, с ними ночью вы перестали попадать в цель из своего оружия и очень от этого расстроились. Вы сказали, что вам нужно восстановить свой навык, и Всеблагой согласился с этим. Он очень заинтересован в вашем мнении о новом оптическом органе и хочет от