Хвосты Кумихо - Нина Ким

в Казахстане – казах. Корейцы в том списке отсутствовали. Их прошлое, испорченное депортацией, не давало допуска к карьерному росту, к руководящим должностям и к прочим благам. У советских корейцев даже идеал красоты сместился в другую сторону: мы хотели белую кожу, высокий рост и голубые глаза.

Бабушка Мария говорила короткими фразами, боялась, что Лин не поймет ее, постоянно повторялась, волновалась и сбивалась. Прижимала правую руку к груди, словно просила поверить в правдивость ее слов, и смотрела так, будто пыталась разглядеть картины прошлого.

Лин записывала, переспрашивала и опять записывала ответы. Лицо Марии сморщилось, стало похоже на географическую карту, испещренную названиями рек, городов и проселочных дорог, по которым ее род прошел долгий путь.

– В любой стране свой менталитет. Вы уехали из Кореи, потом из Узбекистана, потом из России. Везде с вами происходила трансформация: вас вылепило время и место жительства. Один слой чужой культуры наслаивался на другой, поэтому вы – другие, как и ваша культура. Обычно ее называют третьей. Вы почти теряете себя и свою национальную идентификацию. Поэтому вы – этнические корейцы и мы – хангуки, проживающие в Республике Корея, разные, но корень у нас один. Главное, Корея знает, что русские корейцы уехали из страны в знак протеста против японской оккупации. Сейчас наше правительство готовит программы для зарубежных корейцев нового поколения, чтобы те познакомились с этнической родиной. Кстати, Алекс может поехать в Южную Корею по одной из них.

– Это было бы замечательно! – воскликнула бабушка. – Только поедет он с Иваном, если будет такая возможность.

– Многое из того, что я сегодня услышала, стало потрясением для меня. Особенно депортация корё-сарам[47] с Дальнего Востока в Среднюю Азию и Казахстан. Как же много вам пришлось пережить!

Алекс отметил новое слово «корё-сарам», появившееся в лексиконе у девушки.

– И еще. Сейчас корейцы, жители постсоветского пространства, приезжают работать в Южную Корею. Кто знает, возможно, переселение станет массовым. Ведь все возвращается на круги своя. И тогда вы сможете узнать из государственных архивов Кореи о своих корнях.

* * *

После этой первой поездки в Большой дом Лин стала часто приезжать в гости. Иногда выбирала подарки вместе с Алексом в азиатском магазине под Брюсселем. Его удивлял разнообразный ассортимент японских и корейских товаров. Вот и сегодня они снова направились туда, и его внимание привлекла коричневая коробочка со странной этикеткой, на которой были изображены четырехугольные лепешки, перевязанные соломенными жгутами.

– Соевую пасту готовят в Европе? – удивился он, разглядывая коробочку.

– Привозят из Кореи, технология приготовления достаточно сложная. Вы же работаете в корейском ресторане, странно, что впервые увидели в продаже основной продукт корейского питания.

– В ресторан привозят сою в больших емкостях, на этикетках технические данные. Куплю бабушке пару коробочек. Она рассказывала, как крутили горох. Про лепешки ничего не помню.

– В Корее прежде сваренные бобы перетирали через жернова, сейчас уже процесс упростился: сваренные соевые бобы немного охлаждают и прессуют. Все процессы, даже ферментация, ускорился до нескольких часов вместо полугода.

Разговаривая, они подошли мешкам с рисом, с которых на них уставились тощие драконы, смирно прижав крылья к туловищу. Один из них переместился в тележку к Алексу.

Посещение магазина заняло много времени, потому что молодой человек интересовался всем, что стояло на полках.

Наконец они поехали домой. По дороге Лин спросила:

– У вас есть чжокпо?

– Блюдо корейское? Я не слыхал о таком. Кимчхи – да, слышал, даже ел. – Алекс вскинул брови и засмеялся.

– Книга родословная. То есть генеалогическое древо семьи, начинающееся от предков, живших в XI веке. В чжокпо записаны имена потомков, представителей двадцати, или тридцати, или даже сорока поколений рода.

– Шутка такая? Кроме бабушки и дедушки я никого не знаю.

Девушка посмотрела на него с ужасом:

– Вы не почитаете историю своего рода?

– Лин, я ничего не понимаю, какие сорок поколений? Мы в Европе живем. Не находишь, что в современном мире это выглядит странно?

– Странно то, что вы безродные.

– Ох, ну простите, прынцесса, нас, безродных.

Лин опустила голову.

Вечер был испорчен. Девушка о чем-то сосредоточенно думала. Алекс злился, что она несет чушь и еще дуется. С чего разговор непонятный завела? Наверное, мать надоумила. Если ее родственники узнают, что претендент на руку и сердце работает официантом, про Лин можно забыть. Алекс попытался вспомнить обрывки ее фраз. Как-то раз она невзначай упомянула о своем друге. Сын дипломата, блестящее образование. Конечно, богатый, умный и красивый. Точно не безродный. Врезать бы ему клюшкой. Почему клюшкой? Богатенькие все ими размахивают, гольф – их поле. Что-то она говорила про сватовство. Может, не ко двору пришлась? У политиков все тонко: не промахнутся. Это он восемнадцать лет гонял дурака и все мимо лунки. Алекс чувствовал себя обиженным, надо же, безродным обозвала. Насупился по-детски, почесал голову пятерней и выговорил с трудом:

– Лин, но я вправду не знаю, что такое чжокпо. Спросим в Большом доме, ладно?

Почти всю неделю он пытался наладить отношения с Лин: разговаривал с ней исключительно корейскими фразами, старался вспомнить вежливые формы обращения, церемонно кланялся, придавал голосу бархатистый оттенок, придерживал улыбкой уголки рта, заглядывая девушке в глаза. К концу недели Лин перестала обижаться на него, смеялась, как прежде, прикрывая рот маленькой ладошкой. В дорамах молодые кореянки смеялись именно так.

* * *

После той размолвки в разгоряченном воображении Алекса замелькала клюшка: то исчезала, то вновь появлялась. Он тер глаза, пытался избавиться от наваждения и в конце концов записался в клуб гольфистов. Неутомимая фантазия добавила к клюшке напыщенных богачей и подсказывала, что там нельзя говорить про свою работу. Кроме того, Алекс записался в спортивный клуб: гонял мячи и бегал по утрам. Ему нравилось, как Лин реагировала на его занятия ундон[48], смотрела восхищенными глазами. Но про гольф он смолчал, не хотел хвалиться раньше времени.

Дни шли за днями, он нарезал по беговым дорожкам круги за кругами, а отношения с девушкой оставались в одной и той же фазе. Единственный жест, который она позволяла себе, волновал его до мурашек. Иногда Лин касалась его руки. Алекс немел и не знал, разрешит ли она себе вольности, как другие девушки. Со Стефани он не заморачивался: обнимал, свободно дотрагивался до девичьего тела и погружался в страстные чувства. Она становилась мягкой, как пластилин, только успевай лепить любую фигуру – позу любви, если быть откровенным. Интересно, если бы с Лин они познакомились в «Тиндере», как развивались бы их отношения? Пока он, как собачка, смотрел преданными глазами, но сказать ничего не мог. Дорамный сценарий раздражал Алекса. Неужели придется бегать за ней еще лет пять, как в корейских фильмах?