Хвосты Кумихо - Нина Ким

– Мразь! – Соджун размахнулся.

Вагон качнулся, когда Филя оттолкнул его. Соджун не удержался на месте и упал. Он почти вывалился из поезда. Рукой, которая была занесена для удара, ухватился за поручень. Все произошло так быстро, что оба не успели осознать случившееся. Поезд замедлил ход и запыхтел на повороте. Шпалы, шпалы, шпалы.

Бывшие друзья смотрели друг на друга. Один сверху, другой снизу.

Пальцы Соджуна медленно разжимались. Филя оскалил зубы: наконец-то этот несносный гордец, ублюдок зависит от него; пусть попросит хоть разок, и тогда можно ему помочь. Походит в должниках.

Поезд преодолел поворот. И, словно желая подтолкнуть обоих к действиям, загудел и резко ускорил ход.

Филе казалось, что это его ноги отстукивают чечетку по шпалам, что это он сейчас упадет на рельсы. Надо немедленно подать ладонь, еще не поздно все исправить, посмеяться над случившимся. Повернулся, чтобы протянуть руку, но увидел лишь одинокие поручни.

В тамбуре весело скакали солнечные лучи, преломляясь от тряски состава. Где противник? Филя онемел от страха. Метнулся вперед, пытаясь понять, куда тот мог деться. Сколько с этим гадом головной боли! Не дай бог, попал под колеса. Черт, черт, черт!

Рельсы изогнулись, опять замедлив ход поезда. Филя выпрыгнул. Встал на ноги и огляделся по сторонам. Никого. Куда делся этот подлец? Что теперь будет? Мысли путались, а ноги еле волокли его по шпалам. Голос друга дразнил: «Маменькин сыночек!», «Жиртрест!», «Жмот!», «Ябеда!», «Филя – простофиля!». Слова доброго не слышал от него за время дружбы. Но что скажут в училище? Мастер сам распределил их на один участок. Вдруг в тюрьму посадят за убийство? Он уже на учете в милиции. Как объяснить своим родителям случившееся? У них в доме, в отличие от соседей, царила тишина. Родители не ругались. Иногда мать пыталась сопротивляться, но отец смотрел на нее исподлобья и молчал, и через некоторое время она приходила в себя и становилась прежней.

Однажды Филя вернулся из школы раньше обычного: его отпустили, потому что он заболел. Дошел до дома кое-как, открыл дверь и остановился. Отец пинал мать и ругался грубыми словами. Филя рванулся вперед, чтобы защитить маму, потом попятился назад. Спрятался в сарае и заплакал. Пришел в себя от смеха сестренок, вернувшихся из школы. Зашел в дом вместе с ними и удивился: никто не кричал и не плакал; мать накрывала на стол, отец сидел на своем месте. Может быть, страшная картина померещилась ему? И еще Филя знал, что Соджун бросился бы на защиту матери не раздумывая, а он струсил. Как можно пойти против отца? Шепотом. Только тихо и незаметно.

А соседи, родители Соджуна, до неприличия громко разговаривали, смеялись, ругались. Покупали книги, игрушки детям, даже пупсиков резиновых. Неправильные родители, но Филя завидовал другу.

– Куда же делся Соджун? Сука, опять издевается, черт! – Филя бормотал, вспоминая обиды, нанесенные дружком. Всегда победитель.

Как-то весной они ходили с классом в поход на Сырдарью. Близко подошли к краю, который вдруг начал обваливаться. Филе удалось зацепиться за кустарник.

– Не шевелись! – закричал ему друг, медленно подползая к самому обрыву. Ладонь Фили вспотела. Еще немного, и оба свалились бы вниз, в бурлящую реку. Им повезло. Они выбрались на устойчивую почву и приходили в себя от страха.

– Когда человеку суждено умереть, он умирает. И дружок ни при чем. Время твое не пришло, и его тоже, – рассудил отец Фили, услышав о произошедшем.

– Время не пришло, – повторил Филя и повернулся в обратную сторону. Надо выбраться из этого места.

* * *

Соджун легко оторвался от поручней и взмыл ввысь. Он не чувствовал свое тело, невесомое и воздушное. Летел и улыбался: навстречу ему, раскрыв объятия, приближалась Роза, красивая и лучезарная. С лица исчезла прежняя печаль.

– Не уходи, – протянул к ней руки, пытаясь удержать любимую девушку.

– Не могу, у нас разные дороги. Прощай.

Едва коснувшись его ладони, она пропала. И вместо любимой появилась другая, с пушистыми хвостами, толкавшая его под огромные колеса поезда. Все слилось в сознании Соджуна: запах машинного масла, стальные рельсы, горячий воздух и дикий хохот другой, оборвавшийся в ту минуту, когда неведомая сила подняла его и вышвырнула на шпалы.

Костлявые руки сжимали плечи Соджуна с такой мощью, что он закричал. Закричал и увидел, как врассыпную брызнули от него скелеты, укрытые почти истлевшими лохмотьями. Тот, что сжимал плечи Соджуна, не убежал, как остальные. Увидев, что опасность миновала, поковылял в сторону, еле переставляя ноги в хламиде, похожей на посон. Исчезло яркое небо, мелькнула перед глазами юбка колоколом. Тело пронзила невыносимая боль. Он заплакал.

– Вроде бы пришел в себя.

– Да, пытается что-то сказать. Зовет какую-то Розу.

– Слава Аллаху, молодой совсем, жить должен.

Соджун открыл глаза. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Пустые кровати, аккуратно заправленные серыми суконными одеялами, низенькие тумбочки, запах лекарств.

Больница. Как он сюда попал? Сдерживая рвоту, пытался вспомнить, что с ним случилось. Почему так больно? Увидел, что левая рука перевязана. Из слоя бинтов торчал большой палец. Пошевелил им. Попытался сделать то же самое с остальными. Не понял. Куда делись остальные? Здоровой рукой Соджун захотел сорвать повязку, но тугой узел не поддавался. Он наклонился вперед и зубами вцепился в бинты. Вошедшая в палату медсестра ахнула и подбежала к нему:

– Нельзя, инфекцию занесешь.

– Какую инфекцию? Что с рукой?

Она смотрела, как больной сплевывает кусочки марли, прилипшие к губам, и коротко сказала:

– На перевязку.

Перевязку делал врач. Соджун не верил своим глазам: вместо четырех пальцев тянулся багровый шов, соединяя грубыми стежками края кожи.

«Шов неровный, нитки торчат», – подумал он и почти не слушал врача, который что-то говорил ему.

Потряс головой, может быть, это сон. Нет, не сон. Наконец-то до него донеслись слова мужчины:

– Джигит, тебе повезло. Ты жизнь сохранил, а четыре пальчика – это ерунда. Ты даже не заметил, как тебе обрезание сделали. Пальчиковое. Антибиотики будем колоть, капельницы ставить, чтобы гангрена не развилась. И как ты оказался на путях? Уже приходили милиционеры, но ты был без сознания.

– Ехал в товарняке на работу, хотел покурить в тамбуре, голова закружилась. Больше ничего не помню.

В палате он уставился в потолок, мысли крутились беспорядочно, пытаясь отогнать ужас произошедшего.

«Калека. С обрезанными пальцами и душой. Теперь и гвоздь не смогу забить». Беспомощность душила его. Плата за грехи. Да. Испугался и бросил Розу, как бросил мать. Любимую девушку – с пустым обещанием жениться, мать – с горем. Не пальцы, жизнь