Системный Кузнец XV - Ярослав Мечников

Левый загон был полон. Там сидели и стояли человек восемь, все крепкие, все с той повадкой, которая бывает у людей, зарабатывающих телом: двое в кожаных куртках с нашивками торговой охраны негромко переговаривались у ограды, парень лет семнадцати вертел в пальцах медную бирку и разглядывал её со всех сторон, ещё один спал сидя, привалившись плечом к столбу и запрокинув голову. В среднем загоне ждали трое. Один из них, коренастый мужчина в фартуке поверх кафтана, держал под мышкой свёрток и всем видом показывал, что оторван от работы и считает потраченные часы. Правый загон пустовал целиком, и от него шло то особенное ощущение, которое возникает при виде накрытого стола, за который никто не садится.

Вдоль дальней стены тянулась каменная стойка, за которой сидели трое писцов, и перед каждым лежала раскрытая книга. Между стойкой и загонами ходили служки, разнося листы. В левом углу зала виднелась низкая дверь, окованная железом, и над ней не висело никакой доски вовсе, зато рядом с ней стоял караульный, чья Ци ощущалась плотнее, чем у всех прочих в этом помещении. Ещё одна дверь, широкая и с двумя створками, вела в основание башни, и оттуда тянуло холодом.

Люди в зале обернулись почти разом, стоило нам войти. Взгляды прошли по мне, задержались на лице, опустились к рукам и вернулись обратно.

Мы остановились у входа и несколько мгновений просто разбирались, куда кому идти по надписям над оградами.

— Значит, мне влево, — сказал Алекс, глядя на доску Малого списка, в голосе его прозвучала та застарелая тоска, которую он обычно прятал глубже всего, поскольку вторая ступень при его уме и знаниях всегда казалась ему обидной насмешкой судьбы.

— Нам, выходит, сюда, — отозвалась Эйра, кивнув Торну на средний загон, и я снова уловил то, что уже примечал утром на улицах Пояса.

Лицо Торна на короткое мгновение переменилось. Мрачность с него никуда не делась, только под ней шевельнулось нечто вроде удовольствия от мысли, что стоять ему предстоит рядом с Эйрой, и смотрел он на неё чуть иначе, чем на всех прочих, кто шёл с нами от острова. Возможно, я всё это выдумывал себе на ровном месте, поскольку человек, привыкший читать структуру металла, порой начинает искать скрытые напряжения там, где их отродясь не бывало. Такие вещи, впрочем, редко путают. Внутри у меня коротко и остро кольнуло, и я с любопытством проследил, как это укол превращается в обиду, обида поднимает раздражение, а раздражение уже тянется к простейшему способу решить любой вопрос телом, поскольку тело у меня сейчас такое, что решает почти всё. Вспышка эта прошла быстрее, чем я успел бы её назвать по имени. Вот тебе и практик восьмой ступени, подумал я с искренним весельем, подверженный всем человеческим слабостям вместе с человеческими глупостями. Наблюдать за собственной ревностью со стороны оказалось на удивление занятно, и в этом наблюдении обнаружилась свобода выбирать, чем ей отвечать. Разговор с Торном подождёт своего часа. Пусть идут.

— А мне, стало быть, туда, — сказал я и направился к правому загону.

Оживление началось прежде, чем я дошёл до ограды. Один из писцов за каменной стойкой поднял голову от книги и остался сидеть с пером на весу, роняя чернильную каплю на чистый лист. Люди в Малом списке повернулись почти разом, тот, что спал у столба, проснулся от чужого движения и уставился на меня мутными глазами. Коренастый мужчина в фартуке из среднего загона перехватил свёрток поудобнее и вытянул шею. По зале пополз шёпот, торопливый и жадный. В этом шёпоте я расслышал достаточно, чтобы понять простую вещь: люди верхнего разряда в столице встречаются настолько редко, что половина присутствующих видела такого человека впервые за всю жизнь, а вторая половина видела его издали и на площади.

— Молодой человек, подойдите ко мне.

Писец, сидевший ближе к правому загону, уже разворачивал ко мне отдельную книгу в тёмном переплёте, заметно более тонкую, чем те, что лежали перед его соседями.

— Порядок для Верхнего списка особый, и в ограде вам стоять незачем. Управитесь быстрее прочих.

Я подошёл к стойке и оперся о неё ладонью.

— С мышью как быть? — спросил я.

Писец приподнял брови и всмотрелся в мой ворот, откуда как раз высунулся Пых, поводя мерцающими усиками и разглядывая помещение с видом хозяина, оценивающего новое владение.

— Огненная мышь у вас, я погляжу?

— Кто её знает, — усмехнулся я. — Ходит со мной, ест мои сухари, а имени породы своей мне до сих пор не назвала.

— Таких я прежде не встречал. — Писец нахмурился, оглядывая зверька дольше, чем требовала простая учтивость, потом шикнул в сторону, и к стойке подбежал служка. — Позови из третьей комнаты человека для описи фамильяра. Скажи, что тут случай неопределённый.

Служка кивнул и умчался, а писец обмакнул перо и приступил к опросу. Спрашивал он по форме, ровным голосом человека, повторившего эти слова не один раз. Имя. Прозвище, если имеется. Место рождения. Имя отца. Ремесло. Улица и дом, где остановился. На чьё имя снято помещение. Есть ли поручитель в городе. Основание пребывания и по какой бумаге. Я отвечал коротко и по существу, назвал Вересковый Оплот, назвал Арвальда, назвал кузнечное ремесло, назвал «Три Балки» в Постоялом Ряду, а вместо гостевого листа положил на стойку временную бумагу Оттона Мерка. Перо шло по строке медленно, писец переспрашивал каждое второе слово и сверял написанное, водя по нему кончиком пера в воздухе.

Шёпот в зале тем временем никуда не делся. Кто-то из Малого списка перегнулся через ограду и заговорил с Торном, кивая в мою сторону.

— Ваш-то при гвардии человек? Где служит?

— Нигде не служит, — ответил Торн глухим голосом, глядя прямо перед собой. — Кузнец.

— Кузнец? — Мужик приподнялся на носки. — Верхнего списка кузнец?

Торн отвернулся и больше ничего не сказал, а Эйра слегка передвинулась, заслоняя его плечом от любопытных.

Я закончил отвечать примерно тогда же, когда служка вернулся, ведя за собой сухощавого человека с кожаной папкой подмышкой и с длинными перчатками, заткнутыми за пояс. Человек подошёл вплотную, наклонился и принялся разглядывать Пыха с расстояния в две ладони, ничего не спрашивая и ничего не объясняя. Зверёк ответил ему тонким тревожным треском и прижался к моей шее,