Системный Кузнец XV - Ярослав Мечников

Плащ он опустил на колено, бурая подкладка легла складкой, единственным цветным пятном во всей этой серой комнате. Глаза у него блестели блеском, что появляется у человека, добравшегося наконец до занятного дела после долгой череды однообразных.

Напряжение в круглой комнате висело плотно и неприятно, и всё во мне отзывалось на этот взгляд коротким инстинктивным сопротивлением, поскольку так смотрят на предмет, который предстоит взвесить, оценить и приспособить к чужой нужде. Я позволил этому чувству побыть внутри и посмотрел на человека внимательнее. Передо мной сидел служащий, много лет исполняющий одну и ту же обязанность — обязанность эта досталась ему такая, что всякий проходящий через его руки чувствует себя товаром. Работа у него была именно такой, и вины его в этом я не находил.

— Ролан Вехт, поверенный Дома Грифонов при Верхнем списке, — сказал он, в скупом голосе, при всей отрывистости, звучала настоящая учтивость. — Я здесь ради трёх вопросов, мастер Кай. Отвечайте на них так пространно, как вам будет угодно. Чем полнее ваш ответ, тем лучше для вас, поскольку краткость оставляет в бумаге пустые места, а пустые места после заполняют посторонние люди по собственному разумению.

— Хорошо, — ответил я. — Мне скрывать нечего. Спрашивайте.

Он кивнул и несколько мгновений собирал первый вопрос, будто складывал его из готовых частей.

— Где вы получали воинскую выучку и в каких сражениях участвовали? Опишите свой боевой опыт.

Я замолчал.

Внутри у меня в тот же миг развернулась вереница картин, которые я много лет держал сложенными и перевязанными, как старые чертежи в дальнем углу мастерской. Обледенелый гребень стены Чёрного Замка и Ржавый Бес, поднимающий кувалду над моей головой. Частокол Верескового Оплота, серый хитин, лезущий через край, и гвизармы, уходящие в брюха. Пыльная седловина Иль-Ферро, где Сольфар вышел из горы, и два «Жала» в моих руках. Каверна Маэстро Ферро. Каждая из этих картин тянула за собой имена, названия и обстоятельства, и каждое из этих названий в комнате Дома Сильных начинало жить собственной жизнью. Вересковый Оплот вёл прямиком в Каменный Предел, откуда я бежал под чужим именем от людей Мариуса Костолома. Иль-Ферро означало оборону вражеского острова против кораблей той самой Короны, к которой я нынче просился под руку.

Круг воли моей не читал и историй моих не знал. Обо всём случившемся мог рассказать один лишь я, и рассказывать имел право теми словами, какие сам сочту нужными. Эта мысль придала мне устойчивости.

Я сделал полшага вперёд.

— Я кузнец. Воинской выучки у меня нет вовсе. Драться меня никто и никогда не учил, потому что дело это от меня далеко и близким мне так и не сделалось.

— И всё же круг показал иное, — произнёс Вехт. — Опыт у вас имеется, причём опыт частого и плотного выброса Ци в схватке.

— Позвольте сказать об этом как ремесленник. — Я говорил спокойно и негромко. — Я много лет работаю с металлом и с рунами, знаю, как ложится вязь, как ведёт себя амальгама и отчего один и тот же знак в разной оправе даёт разный отклик. Всякая рунная работа зависит от чистоты носителя, от геометрии русла и от состояния того, кто в неё входит. Утверждать наверняка, что именно показывает такая вязь, я поостерёгся бы даже у собственной наковальни, где сам всё вырезал своей рукой.

Он прищурился, и на длинном лице его впервые проступило нечто похожее на удовольствие.

— Круг этот стоит здесь сто шестьдесят лет, мастер Кай, и заложен по началам, что достались нам от Строителей. Люди те понимали в устройстве потоков поболее нынешних. За все годы он ошибся дважды, причём в обоих случаях виною был сор в чаше. — Он помолчал. — Стало быть, вы утверждаете, что боевого опыта у вас нет?

— Боевой опыт я отрицать не стану, — сказал я. — Он у меня есть. Только величина его далеко не такова, какой её здесь рисуют. Человек, полезший в схватку без выучки, обыкновенно кончает жизнь в первой же схватке, и вам это известно лучше моего, поскольку вы служите при Доме, который такой выучкой и занимается.

Я улыбнулся ему, глядя в неподвижные глаза.

Вехт хмыкнул.

— Отсутствие обучения бывает лишь на словах. — Он повёл ладонью, будто отодвигая мою улыбку в сторону. — Я прочёл вашу запись перед тем, как войти. Отец ваш числится потомственным охотником. Арвальд, если память мне служит. Человек, судя по всему, крепкий и уважаемый. Вожак.

Внутри меня что-то шевельнулось оттуда, где давно уже стояла тишина. Мальчишка, который носил это имя как единственное своё богатство, отозвался вдруг очень отчётливо, и вместе с ним поднялась вся та смесь гордости и горечи, которую я считал давно улёгшейся. Она жила во мне до сих пор тихо, не тревожа, пока чужой человек не назвал имя вслух.

— Отец ушёл, когда я был ребёнком, — сказал я. — Передать мне он ничего не успел. После его смерти охотники Оплота отказались иметь дело с пустышкой, каковой меня признали у Обелиска. Себя я нашёл в кузнечном ремесле.

— Пустышкой, — повторил Вехт. — Занятное слово для человека, который стоит нынче в этой комнате, и круг под ним показывает подход к девятой ступени.

Я усмехнулся, усмешка вышла горькой.

— Для меня самого это долго оставалось загадкой. Правда состоит в том, что дыхание Ци и чувство потоков пришли ко мне у наковальни. Дар мой раскрылся в железе, и оттуда же пошла копиться Закалка.

Он кивнул. Кивал он долго, опустив подбородок и глядя куда-то в погасший круг, по этому кивку я понял, что ответ мой пришелся ему в нужное место.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Вернёмся к вашему опыту.

— Разумеется. — Я подобрал слова заранее. — Мир суров, и мне доводилось применять свою силу против живых существ, желавших моей смерти. Впервые это случилось в Вересковом Оплоте, в Каменном Пределе, когда на поселение вышел рой падальщиков. Скверна из глубин тогда только набирала силу, и мы держали частокол тем, что успели выковать. Я защищал деревню, в которой вырос.

— Дальше.

Я внутренне выдохнул, поскольку он прошёл мимо Оплота, не задержавшись.

— Дальше я работал кузнецом в Чёрном Замке. Из гор поднялось существо, которое звали Матерью Глубин, и при подходе к городу оно помутило рассудок людям в стенах. Один человек, мастер Брандт, потерял себя окончательно. По Закалке