Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— Ко мне?

— Да. Потому что Женя Соколов — помните же его? — ушёл добровольцем, в дивизию народного ополчения. А я… я стала вторым секретарём райкома; так что, Александр Сергеевич, помогать вам от имени комсомола теперь предстоит уже мне. Вот, смотрите, — она протянула мне пропуск.

Не обычный разовый, который выписывал наш отдел охраны, а аккуратно отпечатанный на машинке, на бланке райкома, с большой синей печатью, заверенный товарищем Петельниковым и подписанный директором.

— Теперь я могу проходить сюда без оформления каждый раз.

— Поздравляю с повышением, товарищ Говорова, — сказал я серьёзно. — Вы вообще… основательно подготовились, похоже, — и кивнул на её пропуск.

— Работа требует, — деловито сказала она. — Но, уважаемый Александр Сергеевич, может, мы всё-таки пройдём к вам? Разговор, по-моему, не для проходной.

В лаборатории было тихо и пусто. Жизнь института теперь кипела вокруг наших установок — четыре штуки и Макар Егорович собирал пятую. Правда, крепко ругался на оставшиеся сепараторы — старые, кое-где насквозь проржавевшие; обещанную Кириллом Сергеевичем поставку ждал, по его собственному выражению, «как манны небесной».

— Так что произошло?

Наташа положила папку рядом.

— Произошло? Ничего особенного. Женя, как я сказала, ушёл в ополчение, в политотдел 3-ей ДНО.

Она произнесла это без всякого пафоса, словно речь шла о самом естественном событии на свете, хотя оба понимали, что означает такое назначение.

— И я, как второй секретарь, взяла всё, вас касающееся, на себя — помощь предприятиям, комсомольские бригады, агитация, пропаганда, связь с другими организациями, и комсомольскими, и партийными. Всё, что раньше было у Жени.

— Что, и социалистическое соревнование? И стенгазета «Красный гидролизник»? — не удержался я. — Газету-то мы, признаюсь сразу, так и не выпустили…

Наташа даже не открыла свою папку.

— И правильно сделали.

Я моргнул.

— То есть как это «правильно»? И нам за это не влетит от райкома?

Она посмотрела на меня с таким выражением, словно собираясь выдать какую-то страшную партийную тайну; потом не выдержала и улыбнулась.

— Не влетит. Потому что теперь решать, за что вам влетит, а за что нет… немного и моя обязанность, — на губах продолжала играть улыбка, глаза поблескивали; но миг — и она враз посерьезнела.

— Александр Сергеевич… если выбирать между стенгазетой и лишней тонной дрожжей я, безо всякого сомнения, выберу дрожжи.

Я невольно улыбнулся.

— А как же социалистическое соревнование?

— Оно существует вовсе не для того, чтобы люди рисовали красивые отчёты, — сказала она без тени насмешки, — а чтобы люди лучше работали.

— Логично…

— Если стенгазета поможет найти ещё пятерых хороших слесарей — замечательно, будем выпускать стенгазету, — она принялась загибать пальцы, — если соревнование заставит директора завода быстрее выделить помещение — прекрасно, устроим соревнование.

Наташа загнула второй палец.

— Если митинг поможет получить грузовик — проведём митинг.

Загнут третий.

— А если стенгазеты, соревнования и митинги ничего этого не дадут, то не будем и время тратить.

Я тихо присвистнул.

— Крепко сказано. И очень смело.

— Ничего особо смелого. Просто сейчас война, — она пожала плечами.

— И вас за такие взгляды в райкоме не ругают?

Наташа рассмеялась.

— Если мы добудем ещё один грузовик или автоклав для ваших дрожжей — пусть ругают сколько угодно.

Она сказала это так просто, что я неожиданно поймал себя на мысли: ведь передо мной уже не та молоденькая инструкторша, которая ещё месяц назад бегала по предприятиям с поручениями Жени Соколова.

Война вообще удивительно быстро меняла людей — кого-то ломала, кого-то делала взрослее; кажется, Наташа относилась именно ко вторым.

Меж тем она подняла глаза и улыбнулась уже совсем иначе, не как второй секретарь райкома, почти смущённо.

— Так что теперь вам придётся меня терпеть значительно чаще. Ибо я собираюсь появляться здесь регулярно.

— Проверять?

Она смешно наморщила нос.

— Помогать; это совсем другое дело. И вообще, Александр Сергеевич… — она поколебалась мгновение, — можно я всё-таки буду для вас не товарищем Говоровой?

— А кем же? — я невольно улыбнулся.

Она сделала вид, что задумалась, хотя ответ, кажется, был готов давным-давно.

— Наташей.

Я вздохнул про себя. Но, с другой стороны, зову же я Лену Леной, несмотря на все… сложности меж ней и молодым Шереметьевым, что упорно шевелятся где-то в глубине души, в той её части, где остались следы его чувства?..

— Хорошо… Наташа.

— Вот, — сказала она с энтузиазмом, — уже намного лучше!..

Она улыбалась — так, словно получила именно тот ответ, на который надеялась.

— Кстати… — она раскрыла свою сумочку, полезла внутрь. — Я почти забыла. Это вам.

Из сумочки появился аккуратно завёрнутый в чистую бумагу небольшой свёрток.

— Что это? — неложно удивился я.

— Бутерброды, — решительно сказала она. — Берите и не спорьте. Вот вы обедали сегодня, к примеру?

Я честно задумался.

— Э-э-э… Кажется…

— Вот именно, — вздохнула она. — Значит, нет. Ничего не ели с самого утра — потому что человек, который пообедал, обычно не отвечает «э-э-э» или «кажется».

Она протянула мне свёрток.

— Берите.

Я машинально взял — и только теперь, глядя на аккуратно завёрнутые бутерброды, окончательно перестал обманывать самого себя.

Нет, это уже ни забота второго секретаря райкома, ни комсомольское рвение. Просто раньше я старался об этом не думать.

Конечно, первые намёки появились гораздо раньше — особенно после той их перепалки с Ленкой.

Пожалуй, только теперь я по-настоящему понял, насколько точно всё было рассчитано — Наташа вовсе не пыталась просто уколоть соперницу, а, словно хороший стратег, одним ударом решала сразу несколько задач.

Во-первых, доводила до моего сведения, что девушка, столь явно проявляющая ко мне интерес, вообще-то уже встречается с другим человеком.

Во-вторых, заставила саму Ленку признать это вслух.

И, наконец, показала мне собственный характер — она не испугалась, не отступила и в то же время не пыталась сплетничать, распространять слухи, действовать исподтишка.

Просто вышла вперёд и честно приняла бой; а потом, словно этого казалось мало, незаметно сунула мне в руку записку с адресом.

«Напиши мне».

Я тогда, конечно же, не написал — не потому, что не понял, а просто предпочёл сделать вид, будто ничего не произошло.

Теперь же делать вид становилось всё труднее.

Похоже, товарищ второй секретарь райкома комсомола решила