Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— Ну? — спросила Наташа. — О чём задумались, Саша?.. Бутерброды сами себя не съедят.

И — улыбнулась, совсем чуть-чуть, с тем спокойным удовлетворением человека, который прекрасно знает, что спорить всё равно бесполезно.

Она внимательно смотрела, как я разворачиваю бумагу.

— Вот так-то лучше.

Хлеб успел немного подсохнуть, но колбаса была настоящая; в нынешнее время это уже само по себе выглядело почти роскошью.

И потом Наташа словно невзначай спросила:

— Александр Сергеевич… а записку мою вы тогда всё-таки прочитали?

Я едва не поперхнулся.

Ну, конечно — она прекрасно знала, что прочитал, иначе не спрашивала бы именно так.

— Прочитал, — нехотя сказал я.

— Я так и думала. Только так и не написали.

Я виновато развёл руками.

— Не написал.

— Почему? — вопрос прозвучал удивительно спокойно, без обиды или упрёка.

— Потому что решил, что так будет правильнее.

— Для кого? — неромко спросила она после паузы.

— Для всех, — ответил я резче, чем собирался. В конце концов, что за выяснения несуществующих отношений⁈

Наташа посмотрела на меня долгим взглядом.

— А вы ведь сейчас неправду сказали.

— С чего вы взяли?

— С того, что, когда человек правду говорит, он смотрит прямо; а вы всё время бутерброд рассматриваете, — и она улыбнулась.

Она была наблюдательна.

Мне оставалось только покачать головой.

— Наташа… О том ли нам говорить надо? Война вокруг, через неделю, через месяц… кто знает? Может, мы оба на фронте окажемся!..

Она вдруг погрозила мне пальцем.

— Не-а, — сказала полушёпотом. — Не поэтому. Это вы себя, Саша, сами уверить в том хотите. Ну, скажите прямо — это из-за Ленки?

— Нет, не из-за Ленки, — я глянул ей прямо в глаза.

— А я упрямая, — не отступала она. — Тогда скажите, почему?

Наверное, самым правильным было бы ответить грубо и даже жестоко — «Да не нравишься ты мне». Ей было бы больно, она бы заплакала — но потом ей стало бы легче.

Только это была бы неправда. Этой боли она не заслужила. Я не должен был хлестать её наотмашь только потому, что ей… не знаю, девятнадцать? Двадцать? — а мне, настоящему мне, уже за полтинник, и глазами молодого парня смотрит совсем иной человек?

Наташа была и умна, и красива. Смела, находчива, упорна. Наверное, такие вот девчонки совсем скоро будут драться в женских авиаполках — у Марины Расковой в 577-ом на Пе-2, у Евдокии Бершанской в 588-ом на древних По-2…

— Не могу, — сказал я. — Просто не могу. Потому что, каков бы ни оказался ответ, мне пришлось бы соврать. А правды сказать я не могу.

— Хорошо, — вдруг проговорила она. — Я вижу, что не можете.

И вдруг улыбнулась.

— Зато теперь я точно знаю, что дело не во мне.

Она встала. По-прежнему улыбаясь и глаза её… наверное, про такие говорят — «горели жаждой борьбы».

Я бы очень хотел поверить, что это будет борьба за повышение выхода сухих дрожжей.

— Ну что ж, Александр Сергеевич, — сказала она уже прежним, деловым тоном, подхватывая свою папку. — Тогда пойду выполнять вторую половину своей работы.

— Это какую же?

— Разговаривать с товарищем Крыловой.

Я невольно поморщился.

— Наташа… Только, пожалуйста — не ссорьтесь с Еленой Павловной.

Наташа вдруг рассмеялась, и притом совершенно искренне.

— Не ссорьтесь? — она даже головой покачала. — Саша, да мы с товарищем Крыловой прекрасно друг друга понимаем.

— Почему-то меня это совершенно не успокаивает, — проворчал я.

— И совершенно напрасно, — она пошла к двери, но уже на пороге обернулась, — Не беспокойтесь, Саша. Мы с… с Еленой Павловной обе взрослые девушки.

И добавила с совершенно невинным выражением лица:

— Разберёмся.

Я ещё несколько секунд смотрел ей вслед.

Боясь даже представить, что именно она сейчас подразумевала под словом «разберёмся».

До дома Инны я добрался уже в сумерках.

Августовские вечера ещё оставались тёплыми, но в воздухе уже неуловимо ощущалось приближение осени. Никто не знает, что это значит — наверное, всё вместе, и первые жёлтые листья на ветвях, ещё кажущиеся случайностью и ошибкой, и рано сгустившиеся сумерки, и ветра, что всё чаще приносили холод.

Город до самых глаз вздёрнул плащи светомаскировок, погасил уличные огни, спрятал людей внутри старых петербургских домов.

Я поднялся по лестнице; остановился у знакомой двери.

Да, я опять к ней с вопросами — не проведать, не узнать, как дела, не просто посидеть рядом, держа за руку, а опять что-то выпытывать. На сей раз — про этих Михаила Ивановича с Валерием Васильевичем.

А она не штатный осведомитель, и не свидетель обвинения. Она просто оказавшаяся в беде девушка с маленьким сынишкой на руках.

И вновь я подумал, что ей надо уезжать. Куда угодно, пока ещё открыта дорога.

Я позвонил в звонок её тёти.

Инна ждала — потому что за дверью почти сразу послышались быстрые шаги.

Несколько секунд она просто смотрела на меня; и я заметил, как лицо её менятся, словно что-то отпускает внутри, разжимается незримая пружина, исчезает настороженность, которую Инна, наверное, сама уже перестала замечать.

— Саша… — только и сказала она. — Проходи…

Всё та же комната, чайник на столе, на боковом валике дивана лежит раскрытая детская книжка.

Корней, должно быть, уже спал.

Инна тихо прикрыла дверь.

— Только что уснул, — шепнула она, заметив мой взгляд. — У тёти в комнате. Еле уложила.

— Значит, растёт, — я улыбнулся и она тоже, слабо, совсем чуть-чуть.

— Саша… — Инна запнулась, а потом еле слышно закончила, — Я боялась, что ты больше уже не придёшь.

Мне стало не по себе. Да, этого она боялась больше всего — остаться одна. А ведь я не было её мужчиной, ей я был никто, случайно встреченный в трамвае попутчик, помогший поднести тяжёлый чемодан.

Мы сели, Инна привычно налила чай, поставила перед мной большую кружку; села напротив, ничего не говоря, и только глядела на меня.

В комнате было тихо; кто-то негромко кашлянул за стеной. На тёмной улице негромко звякнул трамвай.

Инна сидела, подперев голову ладонью, не пытаясь даже протянуть ко мне руки. И не ждала, что протяну я.

И почему-то именно сейчас я особенно остро почувствовал, насколько ей этого достаточно — не требовалось ни разговоров, ни