Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

Если он и был кем-то иным, то пока этот неизвестный делал для Ленинграда больше, чем многие вполне настоящие и безупречно проверенные товарищи.

Конечно, да, мог «втираться в доверие» — вновь всплыло в сознании… и личная симпатия ничего тут не меняла.

Если под личиной Шереметьева жил и действовал другой человек, узнать об этом следовало обязательно.

Хотя бы потому, что Клим не понимал его цели; сегодня тот спасает автоклавы и выращивает дрожжи, а что станет делать завтра? — человек, способный занять чужое место, обмануть родителей, друзей и сослуживцев, был опасен уже одним этим.

Нет, оставить всё как есть Петельников не имел права.

Но и действовать официально он пока не мог.

Оставалось одно — следить, наблюдать и ждать.

Если это действительно другой человек, он неизбежно ошибётся.

Рано или поздно — но ошибётся, ибо невозможно выучить чужую жизнь целиком. Можно запомнить имена родителей, адрес, школу, техникум, место работы. Можно подделать голос, походку, привычки. Можно даже знать, где лежат вещи в собственной комнате; а если чего-то и не знаешь, всегда можно сослаться на забывчивость после тяжёлой болезни, которая и впрямь была.

Но предусмотреть всё невозможно — встречу со школьным товарищем, которого не видел несколько лет, какую-нибудь семейную историю или даже детскую обиду.

Невозможно заранее выучить все вопросы, ответы на которые настоящий Шереметьев выдал бы, не задумываясь.

Рано или поздно неизвестный допустит промах — назовёт кого-нибудь не тем именем, не узнает знакомого, перепутает место или событие, и вот тогда у Клима появится уже не ощущение, не женская ревность и не нелепая песня про фрегат.

Появится факт, железный факт, который можно проверить и перепроверить, изложить в докладной, предстваить начальству.

А до тех пор…

Клим поморщился.

Пока он, старший лейтенант государственной безопасности Петельников Клим Андреевич, будет дожидаться своего «железного факта», неизвестный продолжит действовать — уже сейчас он вхож в исполком Ленгорсовета и в обком партии. Уже сейчас знаком с добрым десятком ответственных товарищей, входящих в высшие органы власти города. Не сегодня завтра и до товарища Жданова доберётся.

А если Клим прав? Если всё это и есть цель? Что тогда?..

Невольно Клим вспомнил бывшего сослуживца Соболенко, которого остальные сотрудники отдела за глаза звали Шакаленко — за жадность, трусость и удивительное умение при любых обстоятельствах прикрыть собственную спину.

Что сделал бы этот бывший товарищ, ныне, к счастью, из органов уволенный?

Да яснее ясного — состряпал бы дело, высосав его из пальца; арестовал бы Шереметьева под первым попавшимся предлогом, а потом вышиб бы из него признание, что он агент гестапо, абвера или какие там ещё службы имеются у фрицев. А дальше — трава не расти. Наше дело прокукарекать, а там хоть не рассветай — проявили бдительность, своевременно разоблачили, предотвратили.

Но он, Клим Петельников, не какой-нибудь Шакаленко, он не станет выдумывать шпионов только потому, что ему что-то почудилось.

Он большевик и этим гордится. И у него на руках нет невинной крови, он никого не оболгал, никого не отправил за решётку — или куда похуже — ради плана, показателей, красивого отчёта и благодарности начальства.

Не поступит он так и сейчас.

Даже если из-за этого придётся принять на себя другой риск — ждать и смотреть, как человек, которого он подозревает в невозможном, поднимается всё выше и получает всё больше влияния.

До тех пор следовало держать глаза открытыми и не выпускать Шереметьева из поля зрения — насколько позволяли служба, бумажная лавина и надвигающаяся на Ленинград война.

И пока это всё.

Клим сцепил зубы и вернулся к очередному совершенно секретному отношению; придвинул ближе чернильницу и несколько минут честно пытался сосредоточиться.

Получалось плохо, потому что в голове упрямо звучало —

'Не спешим пока мы в гости к смерти, черти,

На земле не всё ещё прожили…'

Клим сердито обмакнул перо — рано или поздно, Шереметьев, но ты ошибёшься. Рано или поздно.

Домой Клим пришёл хоть и поздно, но — по нынешним делами — считай, в «приличное» время.

Кира ещё не спала — она вообще редко ложилась, пока муж не вернётся. Обняла, прижалась, потёрлась лбом о его щёку.

— Поужинаешь?

— Давай.

Он ел, благодарно слушая рассказы Киры, что они делали сегодня в их институте, что завтра ей на дежурство, что студентов почти не осталось, все, кто мог, ушли добровольцами, так, что из райкома даже прислали указание — прекратить запись всех, кого ни попадя; а потом, когда она уже улеглась, успокоенная его возвращением, долго лежал, глядя в потолок и слушая её сонное и мирное дыхание рядом.

…Докладывать? — нельзя. Арестовывать? — тем более нельзя. Следить? — обдумал уже со всех сторон, людей никто не даст, да и, если б дали, едва ли этот Шереметьев начал бы ходить по конспиративным квартирам, это птица не того полёта.

Нет, если этот человек действительно не Шереметьев… то ловить его надо не на улице, не в кабинете, а — по жизни.

Клим вспомнил старого следователя из уголовного розыска, Пантелея Пантелеевича, что начинал ещё до революции — именно в уголовном сыске, у самого Путилина, и как тот любил повторять:

— На допросе человек говорит то, что или сам хочет сказать, или что от него следователь хочет услышать. А вот в работе — говорит то, что есть на самом деле.

А ведь был прав.старик — к любому разговору или даже допросу можно подготовиться, проработать роль, легенду.

Но невозможно шестнадцать часов подряд помнить каждое слово, каждый взгляд, каждую привычку — усталость снимает любую маску, особенно если человек занят делом.

И что это значит? — что надо не ждать, не проверять, а просто работать рядом. Не против него, ни в коем случае — вместе с ним.

Клим не удержался — откинул одеяло, встал, почти выбежал на кухню — ведь именно этого он до сих пор и не делал, всё время разговаривая с Шереметьевым как чекист.

А надо было совсем иначе — как товарищ по работе, не изображая дружбу, не пытаясь войти в доверие (это Шакаленко, небось, стал бы изображать — а не выдаст ли подозреваемый чего-то нелицеприятного про товарища Сталина?) — нет, просто работать рядом, работать на совесть, помогать, снимать возникающие вопросы; потому, что если перед ним действительно умный человек, никакими хитрыми вопросами его не взять.

Зато, если работать с ним бок о бок, он неизбежно покажет больше, чем хотел бы. И, коль