Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— Может, просто хороший шофёр?

— Может, не знаю, Саша.

Может быть, подумал я. Конечно, может быть.

Разговор сам собой закончился, по крайней мере тот разговор, ради которого я сюда пришёл. Инна рассказала мне всё, что могла.

А настоящий разговор так и не начался.

Инна молчала, не торопила меня, не спрашивала, зачем мне всё это.

Только сидела напротив, чуть опустив голову, словно самого моего присутствия было достаточно.

И тут я поймал себя на мысли, что Инна уж слишком хорошо знает, как именно Валерий Васильевич ухаживал за женщинами, не вообще, а именно в подробностях — цветы, духи, конфеты, лучшие места в театре, рестораны; и всё это за два месяца, что она провела в этой артели.

Конечно, можно было сказать — Ленинград невелик, слухами земля полнится. Да и Кирилл Сергеевич наверняка мог подшучивать на эту тему…

Правда, в это мне совсем не верилось, слишком уж спокойно она об этом рассказывала, без, казалось бы, естественного для молодой девушки любопытства; она не одобряла, она не осуждала, просто рассказывала, как человек, который видел всё это не раз и не два.

Может быть, я всё усложняю? Ведь в моём Петербурге двадцать первого века тоже находились весьма небедные, уже немолодые люди, которым хотелось не столько плотской любви, сколько ощущения собственной значимости. Красивая девушка рядом была частью имиджа, как дорогой костюм, как часы или автомобиль. Иногда — да, за этим следовала постель, но весьма часто — нет. Достаточно было появиться вместе в хорошем ресторане, на фуршете, на пафосной презентации; иначе «чоткие пацаны» не поймут.

Война не отменяет человеческой природы, она только делает цену выше.

И, как и в прошлый раз, я с болезненной, отчётливой резкостью осознал — нельзя. Нельзя протягивать руки, даже если Инна, как и тогда, отнесётся к этому спокойно и даже с пониманием.

Если молодой, красивой и одинокой женщине каждый день приходится думать, чем завтра кормить ребёнка, то однажды рядом обязательно появляется кто-то, кто предложит и цветы, и духи, и ресторан…

…и безопасность.

За которую тоже приходится платить.

Я прислушался к себе; молодой Саша Шереметьев очевидно проигрывал естественному зову собственного тела. В конце концов, Лена ведь отвергла его, предпочла другого, а эта спокойная, молчаливая девушка, что сидит напротив, совершенно ясно даёт понять — что ж, если надо, я готова. Не могу сказать, что очень этого хочу, но всё понимаю. Если надо, значит, надо.

Но именно «если надо».

Я едва заметно усмехнулся — тот, другой человек, разменявший полтинник в совсем другом мире и другом времени, человек, считавший себя вполне взрослым и рассудительным — вынужден был вести молчаливую борьбу с гормонами собственного девятнадцатилетнего тела.

Пожалуй, самое нелепое противостояние из всех, что достались мне за последние недели.

И тогда…

Тогда я стал рассказывать. Обо всём на свете.

Об автоклавах и дрожжах, о Василии Ивановиче Шаркове и чиновниках из исполкома, о Пете Шорникове, что упрямо строил свою идеальную установку, о Вале Горховой, что похитила пропуск главного инженера, чтобы тот не сбежал бы ни на какие совещания, о товарище Соколове из райкома и стенгазете «Красный гидролизник», что умерла, не родившись.

Сперва Инна просто слушала, потом начала улыбаться — уже не робко, по-настоящему; а под конец, когда я описал эскападу «товарища Говоровой», элегантно объявившей urbi et orbi, что у нашей секретаря комитета комсомола Лены Крыловой роман с тем самым вышеупомянутым Петей — и вовсе рассмеялась.

— Ин… ты точно не хочешь уйти из той артели? — мне показалось, что момент подходящей.

Улыбка Инны не погасла.

— Нет, Саша. Не стоит, честное слово. Не буди лихо, пока спит тихо. Я… приспособилась. Пусть это останется моим, только моим.

Я кивнул. То, что держало там Инну, было очень крепким.

Конечно, я, неплохо, хоть и не на профессиональном уровне, знавший историю войны и блокады, мог предположить — сменить место работы, даже «по согласованию с директорами обоих предприятий» означало навлечь на себя опасность проверки.

Конечно, Остров сейчас под немцами, туда запрос не послать. И оправдание у Инны есть — «убегала от фрицев, какие уж тут „выписки“!». Но…

Слишком уж хорошо я помнил советские системы. Тут важно — на кого нарвёшься. На понимающего человека — и он только рукой махнёт и подпишет. А на «проявляющего бдительность»… И любое лыко в строку запишется.

Я невольно вспомнил, как вскинулась Ленка, едва прознав об Инне. «Проверить эту беженку», ага. Хорошо, что и впрямь до Петельникова, не к ночи будь помянутого, не дошла.

И мы вновь попрощались. И она вновь спросила, правда, уже не так робко, как прежде:

— Ты ведь ещё придёшь?

— Конечно, — ответил я уверенно.

…По пути домой я старался просчитать наши следующие ходы. Что-то цепляло меня в этих двух товарищах, Михаиле Ивановиче и Валерии Васильевиче. Ничего не должно было цеплять — один гурман, другой за юбками бегает — но цепляло.

…А ещё я надеялся, что на днях из Пушкина вывезут коллекции профессора Герасимова и, быть может, нам удастся начать поиск того, что сейчас уже наши дорогие союзнички называют «пенициллином».

Глава 21

Клим Петельников эти дни буквально валился с ног. Управление (а с Управления — Москва) требовало уйму бумаг и отчётов, все — совершенно секретные, особо срочные, спешные, аллюр три креста и прочее.

Он составлял справки, писал «отношения», подавал докладные.

— Я теперь словно писарь какой-то, — жаловался он жене Кире.

— Ну и слава Богу, — непреклонно отвечала она. — Хоть в рейды эти ночные меньше ходишь!..

— Аполитично рассуждаете, товарищ жена!.. Какому ещё «богу» слава?

— Такому, — не принимала шутливый тон Кира. — Начальству виднее, чем тебе заниматься.

Клим только вздыхал и думал о том, что завтра на работе его ждёт новая груда бумаг.

Со всеми этими делами он очень надеялся совсем позабыть про странного Шереметьева, про его инициативы и собственные вопросы к нему.

Заниматься этим у Клима решительно не было никакого времени.

Но проклятая неопределённость засела в нём, словно старая пуля или осколок — ныла, дёргала, не давала покоя.

Он думал о Шереметьеве в редкие свободные минуты — пока ждал начальника у кабинета, пока поздно вечером трясся домой в служебной машине. Иногда просыпался среди ночи, глядел в тёмный потолок и вновь начинал перебирать всё с самого