Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

Клим в бога не верил, хотя и был крещён.

Не верил ни в какую мистику, переселение душ, одержимость, чудесные преображения и прочую чепуху.

Следовательно, объяснение существовало, и объяснение обычное, земное, такое, что можно проверить, доказать, должным образом оформить и положить на стол перед начальством.

Прежний Шереметьев Александр Сергеевич исчез где-то восемнадцатого или девятнадцатого июня, во время болезни. Болел он тяжело, родные уже всерьёз за него боялись, а потом вдруг резко выздоровел — как рукой сняло.

И после этого резко изменился.

Не внешне. Внешне-то как раз всё сходилось — то же лицо, та же фигура, тот же голос, та же походка. Родители ничего не заподозрили, знакомые, друзья, товарищи по работе тоже принимали его за прежнего Сашу Шереметьева.

Но вот Лена Крылова почувствовала всё очень чётко.

Сердце любящей женщины не обманешь. А она его любила — это Клим теперь считал установленным фактом. Могла, как сама выразилась, «гулять» с Шорниковым, могла решить, что выйдет за него замуж, могла сколько угодно убеждать себя в правильности этого выбора — а любила Шереметьева.

И ревновала его отчаянно, зло, почти бессмысленно — к любой девчонке, которая бросала на него взгляд.

При этом сама же повторяла — тот мальчишка, что ждал её у лаборатории с единственным цветком, исчез. Рядом с ней теперь находился совершенно другой человек, незнакомый, совсем иной.

Лена не знала, что именно произошло, не могла объяснить и потому говорила о чувствах.

Клим же обязан был объяснять случившееся только и исключительно фактами.

За следующие два месяца Шереметьев показал знания и умения, которым его не могли обучить в техникуме. Не мог научиться он этому и в институте, куда пришёл в конце мая. Не мог получить такого опыта нигде в свои девятнадцать лет, и уж подавно не за те несколько дней, что пролежал дома в горячке.

Он рассуждал как человек куда более старший, опытный, поживший и многое повидавший, знал то, чего знать никак не должен; он умел разговаривать с директорами заводов, инженерами, партийными работниками и чекистами так, будто всю жизнь только этим и занимался. Разбирался не в одном узком деле, а сразу в множестве — наука, производство, снабжение, организация работ и организация людей.

И та самая песня про фрегат, будь она неладна, которой не знал никто, кроме него самого.

Нет, отдельных объяснений можно было придумать сколько угодно, по каждому одиночному факту — что-то прочитал, что-то услышал, что-то просто случайно угадал.

Но все вместе эти объяснения не складывались. Слишком много случайностей должно было произойти, причём подряд; слишком часто Шереметьев оказывался прав и слишком уверенно действовал там, где девятнадцатилетний лаборант обязан был растеряться.

В общем, никакого иного объяснения Клим не видел — поскольку ни мистики, ни чудес на свете не бывает, значит, настоящий Шереметьев исчез.

Умер от болезни, погиб, был похищен или убит, а вместо него появился другой человек, похожий настолько, что сумел занять его место.

Потерянный или похищенный в детстве брат-близнец?

Петельников аж зашипел от досады.

Отдавало это махровой жюльверновщиной или чем ещё похуже — дешёвым приключенческим романом, где близнецов разлучают в колыбели, а через двадцать лет один из них возвращается с чужими документами и единственным отличием — таинственным шрамом под рубахой.

Чушь, чушь полная!.. — но чушь хотя бы земная, обычная. Близнецы существовали, и порой их и впрямь разлучали. Существовали поддельные документы — уж кому-кому, а Климу это доказывать необходимости не было. Убийства, похищения и тщательно подготовленные легенды — существовали тем более.

А вот чудесного превращения девятнадцатилетнего мальчишки-лаборанта в человека с опытом, знаниями и повадками зрелого специалиста не существовало.

Значит, приходилось выбирать не между правдоподобным и неправдоподобным, а между невероятным и невозможным.

И Клим, как ни сопротивлялся, обязан был выбрать невероятное.

Очень, очень маловероятное, но всё же возможное; которое неизмеримо вероятнее любых чудес.

И вот тут начиналось самое неприятное.

Потому что, если тов. Шереметьев А. С. на самом деле никакой не Шереметьев, и, очень может быть, даже не «товарищ», то он, старший лейтенант государственной безопасности Петельников Клим Андреевич, обязан немедленно действовать.

Обязан как можно скорее доложить начальству.

Клим аж взвыл тихонько, представляя себе этот доклад.

Товарищ начальник Управления, имеются основания полагать, что младший научный сотрудник Всесоюзного научно-исследовательского института гидролизной и сульфитно-спиртовой промышленности Шереметьев Александр Сергеевич является иным лицом, тайным образом занявшем его место.

Основания?

После болезни стал умнее, научился говорить с начальством, исполнял неизвестную песню, ссылаясь на «ребят», от которых слышал, а они ни сном, ни духом. И влюблённая в него девушка утверждает, что он теперь «совсем другой».

Клим только и мог, что скривился.

Начальник Управления умел слушать внимательно и не перебивая. Он дослушал бы до конца, помолчал бы и задал несколько очень простых вопросов.

Где настоящий Шереметьев? — неизвестно.

Кто занял его место? — неизвестно.

С какой целью? — неизвестно.

На кого работает? — неизвестно.

Какие преступные деяния совершил? — никаких.

Наоборот, спас оборудование от демонтажа, организовал производство пищевых дрожжей, добился поддержки исполкома, запускает одну установку за другой и, судя по всему, приносит обороне города одну только пользу. Как это объяснить? — «втирается в доверие»?..

После такого доклада его самого, Клима Петельникова, отправят куда Макар телят не гонял, сочтя, что он явно переутомился и должность участкового милиционера будет ему в самый раз.

Можно было предложить наружное наблюдение.

Но наружка — это люди, машины, время. Всего этого сейчас не хватало даже по настоящим делам, где имелись агентурные сведения, подозрительные связи, перехваченные сообщения и вполне реальные немецкие диверсанты.

Кого снять, спросят его, Клима, с какого дела и на каком основании?

«Поведение объекта не соответствует его возрасту»?

Туда же и отправят, участковым куда-нибудь в глухую деревню за Будогощью.

Можно попытаться задержать Шереметьева под любым предлогом — проверка документов, нарушение паспортного режима, комендантского часа, да хоть и светомаскировки!..

Посадить в камеру, вызвать на допрос, надавить, запутать вопросами, заставить ошибиться…

Клим почти сразу отбросил эту мысль.

Во-первых, Шереметьев не совершил ничего, за что его следовало арестовывать.

Во-вторых, незаконное задержание человека, чьей работе самое пристальное внимание уделали уже и горисполком, и обком партии, могло обернуться для самого Петельникова очень большими неприятностями.

А в-третьих…

В-третьих, ему просто не хотелось этого делать — Шереметьев ему нравился как человек.

Смелый, умный, упрямый до невозможности. Не прятался за чужие спины, не искал выгоды, не просил наград. Работал с утра до ночи и, кажется, совершенно искренне хотел спасти